Виктор Михайлов - По замкнутому кругу

— Конечно, ваши опасения, Сергей Васильевич, имеют основания, но можно застраховать себя от подобной случайности, засветив пленку. Отверткой приподнять реле и отснять все кассеты на пустом конвейере, — предложил Никитин.

— А если он, проявив пленку, обнаружит засветку?

— Мы будем точно знать день и час, когда Жарков извлечет отснятые кассеты. В этот день мы усилим наблюдение и создадим обстановку, при которой он, если бы даже захотел, не смог бы проявить пленку.

— Быть может, все-таки лучше взять Жаркова, припереть неопровержимыми уликами к стенке и вырвать у него явку к Мерлингу? Нет, Федор Степанович, этот вопрос нельзя решать так, на ходу. Я доложу генералу. Будем решать, чтобы без осечки. А пленку надо заменить. Мы не можем полагаться на волю случая. Ты дома, Федор, был? — спросил он.

— Нет. Когда же?

— Сейчас. Ксения несколько раз звонила мне, беспокоится. Фотоснимок Жаркова я дам указание размножить, проверку на заводе «Динамо» я поручу провести сегодня же. Доложу обстановку генералу и… Словом, жди меня сегодня в Славограде, скажем, часов в одиннадцать ночи. Где ты мне назначаешь свидание?

— У полковника Уманцева.

— Хорошо. Сейчас шесть часов, — сказал он, взглянув на часы. — Отправляйся домой…

— Сергей Васильевич! Я отправил Гаева с поручением в Подольск. Там же никого нет! Этого типа оставлять без присмотра…

— Ты же поручил полковнику Уманцеву установить за ним наблюдение?

— Да, но…

— В нашем с тобой деле один человек ничего не может сделать. Надо верить в людей и умело руководить ими, а пытаться все сделать самому — стало быть, не сделать ничего. Товарищ майор, даю вам увольнительную до семи часов утра, — неожиданно закончил он.

— Разрешите идти?

— Идите.

Движение на улицах еще только начиналось — сновали, разворачиваясь в недозволенных местах, автодворники, поливные машины с медлительной важностью проходили посередине мостовой. Они добрались до дома за пятнадцать минут. Волнуясь, словно он шел на первое в жизни свидание, Федор одним духом вбежал на четвертый этаж, с трудом разыскал в карманах ключ, открыл дверь и вошел в прихожую. На него пахнуло знакомым запахом дома. Осторожно ступая, он вошел в комнату. Здесь было темно, и только узкий, несмелый луч солнца, проникнув сбоку шторы, отражался в хрустальных гранях флакона на туалете разноцветными веселыми искрами. Ксения спала, подложив под щеку ладонь.

«Разбудить? — подумал он. — Стоит ли? Осталось тридцать минут…»

Никитин вырвал из блокнота листок, написал:

Моя дорогая!

Если бы ты знала, как я по тебе соскучился! Теперь скоро!

Целую тебя.

Твой Федор.

Так же тихо он вышел из комнаты и спустился вниз.

В ОДИН ДЕНЬ

В десять часов утра старший лейтенант Сазонов был принят начальником отдела кадров завода «Динамо».

Извлеченное из архива личное дело Бориса Александровича Жаркова лежало перед следователем.

Сазонов открыл папку и сличил фотографию, приклеенную в правом углу анкеты, с фотоснимком славоградского Жаркова. Никакого, даже самого отдаленного сходства между ними не было.

Инспектор отдела кадров, пожилой человек, похожий на сельского учителя, на вопрос следователя ответил:

— По совести говоря, о Борисе Жаркове мне известно немного. Месяца три назад Жарков несколько раз заходил в отдел кадров, просил освободить его по семейным обстоятельствам. Я поинтересовался, что это за обстоятельства, ради которых он бросает работу в Москве и уезжает в Златоуст…

— Вы не ошиблись, он назвал Златоуст? — уточнил Сазонов.

— Да, я хорошо помню, он назвал Златоуст. Меня это удивило. Ну, потянуло бы парня на малообжитые места, на целину, на романтику большого интересного дела, а здесь… Он мне рассказал, что влюбился в одну дивчину, познакомились они прошлым летом в Гурзуфе, ехать в Москву она не хочет, вот он и решил все бросить и перебраться на Урал. «Вы, говорит, сами, товарищ инспектор, были молоды, любили, должны понимать, любовь не картошка»… Словом, освободили мы его «по семейным обстоятельствам», а спустя некоторое время получаем запрос о Жаркове из Славограда. Меня это удивило, и я подумал, что Жарков нас обманул,

— Вы не могли бы назвать мне фамилии тех работников завода, с которыми Жарков находился в дружеских отношениях? — спросил Сазонов.

— По этому вопросу лучше всего поговорить вам с бригадиром электриков товарищем Тишковым. Можно пригласить его в отдел кадров.

Тишков не заставил себя ждать. Это был плотный, коренастый человек с бритой головой и пушистыми усами, такие усы носили старые кадровые рабочие в начале этого века. Он вошел в кабинет и, выслушав следователя, заметил:

— Видно, опять что-то начудил Жарков?

— А почему вы так думаете? — насторожившись спросил Сазонов.

— Выпивал парень лихо. На работе этого за ним не водилось, но как из ворот выйдет — прямиком в «забегаловку». У него тут, — Тишков показал пальцем на голову, — предохранителя не хватало.

— Скажите, товарищ Тишков, это фотография Бориса? — спросил следователь, показав фотоснимок подлинного Жаркова.

— Он самый, как говорят, собственной персоной, — подтвердил бригадир.

Оформив опознание протоколом, Сазонов показал Тишкову фотографию, переданную Никитиным.

— Этот гражданин вам не знаком?

— Как же! Знаем и этого! Близкий друг и собутыльник Жаркова! С этим «летуном» Борис и махнул на Урал «деньгу заколачивать».

— А вот инспектор отдела кадров говорит, что Жарков ушел с завода по семейным обстоятельствам…

— В отделе кадров, сами понимаете, не скажешь: отпустите с завода, мол, хочу за длинным рублем на Урал податься, — пояснил Тишков.

— Понятно.

— Да вам, если надо подробнее, у нас тут на заводе дружок Жаркова остался, по нем сохнет, все письма ожидает с Урала. Дедюкин Лева. Хотите, сейчас пришлю? — предложил Тишков.

Лев Дедюкин оказался низкорослым веснушчатым парнем в широком и длинном комбинезоне.

Увидев фотографию мнимого Жаркова, он шмыгнул носом, почему-то улыбнулся Сазонову и сказал:

— Известная личность! Глеб Ермаков — «не счесть рублей на каменном Урале»… Эту арию он исполнял после первых ста граммов с «прицепом». Не человек — сила!

— Откуда вы знаете Глеба Ермакова? — спросил Сазонов.

— Познакомились в «забегаловке». Тоже наш брат, электрик, работал на заводе почтовый ящик №… Все сманивал Жаркова за длинным рублем в Златоуст…

— Почему именно в Златоуст? — поинтересовался Сазонов.

— Там, говорят, людей нехватка, электрики по две ставки зашибают, — охотно объяснил Дедюкин.

— Стало быть, Жарков поехал на Урал за двумя ставками?

— Точно. Больше трех месяцев прошло, а известий что-то нет. Ну оно и понятно — день работают, ночью деньги считают… — опять улыбнулся ему Дедюкин.

Сазонов оформил протоколом показания Дедюкина и отправился на завод почтовый ящик №… Как и следовало ожидать, Глеб Ермаков никогда на этом заводе не работал.

В то время как старший лейтенант Сазонов изучал личное дело Жаркова в Москве, капитан Гаев знакомился с личным делом Жаркова в Подольске.

На стене комнаты, где помещалась учебная часть, в числе групповых снимков, окончивших техникум, висела группа и за пятьдесят девятый год. И в групповом снимке, и на «визитке» из личного дела Жаркова он увидел незнакомого ему человека с прилизанными волосами, вытянутым угловатым лицом, и выпуклыми надбровными дугами. Короткий, безвольный подбородок и тонкие губы маленького рта резко отличали его от славоградского Жаркова, человека с мужественным красивым лицом.

Предъявив для опознания фотографию мнимого Жаркова, капитан убедился в том, что лицо его никому из педагогов не знакомо. Оформив опознание протоколом, он выехал в Славоград.

Неожиданно обстоятельства сложились так, что фотография Жаркова привлекла к себе внимание еще одного человека — полковника Лозового. Полковник увидел в сушильном шкафу фотолаборатории управления снимки Жаркова, заинтересовался ими и спросил лаборанта, чей он выполняет заказ. Узнав, что заказ поступил от полковника Каширина, он поднялся этажом выше и постучал в дверь кабинета.

— Я к вам, Сергей Васильевич, по одному очень любопытному делу, — сказал Лозовой, здороваясь с полковником.

— Начало интригующее, — заметил полковник.

— Десять дней назад явился с повинной заброшенный к нам под кличкой «Дик» Вячеслав Леонозов. Он во всем признался, указал явку и местонахождение тайника. Биография Леонозова не очень оригинальна: девятнадцатилетним парнем в сорок втором году в числе других «восточных рабочих» гитлеровцы вывезли его из Рудни в Германию. Первое время Леонозов работал на фольварке под Бишофсгеймом у хозяина Шримгаузена. В начале сорок четвертого года его перевели в Бельгию под Шарлеруа, где он работал в шахте компании «Коккериль». В конце сорок пятого года он пытался вернуться на родину, но, сбитый с толку антисоветской пропагандой, остался в Бельгии. В пятьдесят восьмом году под угрозой увольнения и безработицы Леонозов был вовлечен в так называемый «Союз борьбы за освобождение народов России» (СБОНР), которым, по существу, руководил «Американский комитет освобождения от большевизма». Затем небезызвестный нам господин Пейдж направил Леонозова в специальную школу в Бад-Висзее, из этой школы его для повышения квалификации перевели в Рагенсберг. Дальнейшая судьба Леонозова, получившего кличку «Дик», такова: четыре с половиной месяца назад его и агента, по кличке «Макс», перебросили через советскую границу. На советской территории их пути разошлись, им были даны разные задания и различные явки. Рацию Леонозова мы запеленговали уже через два дня. С тех пор вся его «деятельность» была у нас под контролем. Да он, собственно говоря, ничего и не делал, ездил по стране, присматривался к жизни людей и удивлялся тому, что все то, что ему рассказывали в Рагенсбурге о его родине, было совершенно не похоже на действительность. Он даже побывал в Рудне, ходил по улицам родного города. Его попутчика мы разыскиваем, а по словесному портрету «Макс» очень похож на человека, изображенного на этой фотографии. — Лозовой положил перед полковником снимок «Жаркова».