Уильям Лэндей - Мишн-Флэтс

– По-вашему, расследовать было нечего? – иронически спросил Лауэри, раскрыл папку на столе и зачитал: – «16 августа 1997 года Энн Уилмот Трумэн найдена мертвой в номере 412 бостонского отеля „Ритц-Карлтон“. Причина смерти: самоубийство при помощи чрезмерной дозы барбитуратов».

– Да, моя мать покончила с собой. И что?

– Бен, – сказал Гиттенс, – по законам штата Массачусетс содействие при самоубийстве является преступлением. И карается как убийство.

– Я сказал: моя мать покончила с собой. Про содействие я ничего не говорил.

– Судя по всему, Данцигер считал иначе.

Я был настолько поражен и пришиблен происходящим, что мог только глупо улыбаться и таращить глаза на планки навесного потолка.

Мне было трудно воспринимать ситуацию всерьез. И одновременно я понимал, насколько эта ситуация серьезна.

– Послушайте, – сказал я, переходя из состояния добродушной ярости в состояние ярости агрессивной, – Данцигер пришел ко мне для заурядной формальной проверки. На его месте я бы сделал то же самое. Мы коротко общнулись – он меня расспрашивал, я отвечал. Он убедился, что ничего подозрительного за самоубийством не скрывается, на том разговор и закончился. Данцигер беседой был удовлетворен. Никаких дополнительных вопросов. Мы расстались, и я его больше не видел – до того горестного момента, когда я нашел его тело в бунгало на берегу.

– Что именно ты разъяснял Данцигеру? – спросил Гиттенс.

– Вы же сами знаете!

– Повтори.

– Я сказал ему, что моя мать была неизлечимо больна. Что она понимала: болезнь Альцгеймера мало-помалу пожирает ее мозг. Мать не хотела пройти весь страшный путь до конца. Решение уйти из жизни – страшное решение. Да, я его поддержал. Но это было ее решение. Она сознательно сделала то, что сделала. Здесь нет и тени уголовщины. О каком убийстве можно говорить в подобной ситуации!

– В таком случае почему вы нам лгали? – не унимался Лауэри.

– Сказано же вам – не лгал я! Просто не видел необходимости докладывать. Я не горел желанием обсуждать смерть моей матери с каждым встречным!

– Вы не доложили сознательно, дабы мы не знали, что у вас был мотив убить Данцигера.

– Мотив убить Данцигера! Да вы что, меня совсем не слушаете?

Лауэри сделал мрачную паузу и затем заговорил словно перед присяжными:

– Шериф Трумэн, затяжная, многолетняя болезнь вашей матери держала вас в городе Версаль, штат Мэн. Эта болезнь приковала вас к дому, где вы родились и выросли, круто изменила всю вашу жизнь, смешала ваши планы на будущее, прервала в самом начале вашу академическую карьеру. Скажите, положа руку на сердце, разве ее смерть не была вам выгодна?

– Нет! Оскорбительная чушь!

– Ее смерть освобождала вас!

– Вы все переворачиваете!

– Зачем она поехала в Бостон? Почему покончила с собой не дома?

– Бостон был ее родным домом. Она хотела умереть в городе своего детства и юности. Ее сердце никогда не лежало к Версалю.

– Но когда перед вами вдруг предстал Данцигер...

– Повторяю. У нас был короткий исчерпывающий разговор. Я рассказал ему про самоубийство все, что я знал. Он выразил мне сочувствие в связи со смертью матери. Я поблагодарил его. Все, точка. Конец истории. На мое несчастье, Брекстон напал на него, когда Данцигер был еще в пределах моего шерифского участка.

– На месте преступления отпечатки ваших пальцев.

– Это естественно! Я нашел труп. Я никогда не отрицал, что прикасался к определенным вещам в бунгало. Но мои отпечатки пальцев должны быть исключены из дела – равно как отпечатки пальцев любого другого полицейского, бывшего в бунгало во время расследования! Вы же нашли отпечатки пальцев Брекстона, вам этого мало?

Лауэри в задумчивости прошелся по комнате. Почесал рукой подбородок, явив публике золотой «Роллекс» на запястье.

– Вот, значит, почему вы рвались в Бостон! – наконец сказал Лауэри. – Я прежде никак не мог понять: с какой стати вы бросили работу в Версале и примчались в Бостон? Теперь мне ясно, отчего вы так хлопочете, так утруждаете себя, хотя могли бы сидеть у себя в Версале, делать пару звонков в неделю и быть в курсе расследования. Вы внушали нам, что у вас чисто профессиональный интерес. А на самом деле у вас личная причина. Чего же вы хотели в Бостоне добиться? Направить нас на ложный след? Подставить вместо себя другого? К примеру, Брекстона? Или вам просто не сиделось на месте, было жутко ожидать в неведении момента, когда случится неизбежное – следствие выйдет на вас?

– Это просто смешно, – сказал я. – Вы такого насочиняли, что тошно. Мартин, неужели вы могли поверить во всю эту ерунду? Уж вам-то это совсем не к лицу!

Гиттенс сухо заметил:

– Бен, если бы ты сказал нам с самого начала, все было бы иначе.

Я горестно помотал головой:

– Сюр. Ну просто сюр!..

– Нет, – отчеканил Лауэри, – это не сюр, это очень даже реализм. Поверьте мне, вы в крайне неприятном положении. Хотите совет? Поезжайте домой и найдите хорошего адвоката. Против вас больше улик, чем вы предполагаете.

– То есть?

– Бен, – сказал Гиттенс, – по-твоему, Данцигер стал бы тащиться из Бостона в Версаль ради пятиминутного разговора, не имея на руках ничего существенного против тебя?

– Вы пытаетесь меня подставить!

– Никто вас не подставляет, – сказал Лауэри. – Мы просто ставим вас перед лицом фактов.

– Нет, вы меня подставляете!

– Больше не вмешивайтесь в следствие. А еще лучше вам тут вообще не мелькать – уехать из Бостона и сидеть тихо в своем Версале. Если выяснится, что вы – полицейский-убийца...

– Мистер Лауэри, вы мне угрожаете?

– Просто информирую, ничего более.

26

Моя первая инстинктивная реакция на то, что произошло: наплюй и забудь!

Невозможно вот так запросто угодить в мир кафкианского «Процесса», где ты виноват уже тем, что живешь, где обвинители не считают нужным формулировать вину, где улики являются государственной тайной.

Разумеется, я не убийца!

И Гиттенс, с его богатым полицейским опытом и профессиональной проницательностью, – уж он-то никак не может верить в то, что я способен хладнокровно кого-то застрелить!

Между прочими в голове мелькнула и вовсе абсурдно-детская мысль: коту под хвост мои мечты работать в отделе по расследованию убийств! Не похож я на грозу преступников. И похоже, вряд ли уже стану. Пока что я похож на потенциального убийцу. Иначе почему меня с такой легкостью записали в подозреваемые?

Однако постепенно эмоции ушли, и осталась ясная мысль: я влип, и влип по крупному. Абсурд абсурдом, но мне, возможно, действительно скоро придется искать адвоката.

Идя по улице, я невольно оглядывался – не следят ли за мной? А может, уже передумали меня пока что не трогать и послали вдогонку полицейский наряд: догнать и арестовать злодея!

Борясь с накатом паранойи, я попытался найти Келли. Бесполезно.

Тогда я рванул к его дочери. Надо ей все объяснить. Или получить объяснения – возможно, она знает больше моего.

В бюро спецрасследований меня ожидал еще один сюрприз. Кэролайн не желала меня видеть.

Фрэнни Бойл мне так и заявил: она не желает тебя видеть.

Он стал стеной и не пускал меня в ее кабинет.

Когда дело дошло почти до драки, Кэролайн вышла в холл, чтобы не обострять ситуацию до предела. Она согласилась выслушать меня – в присутствии полицейского чина.

– Кэролайн, – возопил я, – тебе нужен свидетель при разговоре со мной? Я брежу, или мне это снится?

– Что именно ты хочешь сказать?

– Послушай, неужели ты мне не веришь? Неужели ты мне не доверяешь?!

– Бен, я тебя практически не знаю. Мы знакомы без году неделя.

Кэролайн позвонила Эдмунду Керту. Дальше последовали мерзкие двадцать минут – я ждал приезда Керта в холле. Никто со мной не разговаривал, все обходили стороной как зачумленного.

Понятно, почему Кэролайн вызвала именно Керта. По ее расчету, если я пришел признаться в убийстве, то следователь Керт – самый подходящий свидетель.

Теоретически его присутствие делает возможным в глазах закона тот вариант, что Кэролайн будет лично выступать в суде обвинителем против меня.

Дожили, так вас растак!

Моя подружка, или любовница, или кто она мне – женщина, с которой я провел замечательную ночь, прилежно готовится посадить меня пожизненно...

Наконец явился Керт. Рожа крутого копа. И опять этот взгляд, словно он выбирает, куда тебя звездануть кулаком – в глаз, в нос, в брюхо или по мужскому хозяйству. Но тот идиотский факт, что теперь я был в фокусе его звериного внимания, умерял мое внутреннее желание шутить и зубоскалить.

– Итак, – начала Кэролайн, – я готова тебя выслушать.

– Ты в курсе происходящего?

– Разумеется.

– Тогда скажи мне, пожалуйста, что происходит?

– Ты солгал.

– Кому?

– Всем. И мне, и моему отцу, и всем прочим.

– Нет, с подобной оценкой моего поведения я не согласен.