Уильям Лэндей - Мишн-Флэтс

Бобо спал в странной неудобной позе – со стороны это больше напоминало позу трупа, приваленного к стене.

Рядом с Бобо на полу на газете, рядом с обычными наркоманскими причиндалами, лежал почти полный шприц с желтоватой жидкостью. Маловероятно, чтобы такой, как Бобо, ввел наркотик не до конца. Скорее всего он вырубился после первой дозы в момент готовки второй.

– Бобо! – окликнул я.

Поскольку он не отозвался, я потряс его за плечо.

Он легонько застонал. Глаза на мгновение приоткрылись, но веки тут же бессильно сомкнулись.

– Бобо, проснись! С тобой все в порядке?

– Мыыыыыы.

– Ах ты Господи! Бобо, держись, я сейчас вызову «скорую помощь»!

Я вынул из кармана переговорник, который был при мне на случай, если бы Брекстон появился на Хьюсон-стрит.

Мои громкие причитания оживили Бобо.

– «Ско-ра-я» – ни-ни! Ни-ни! – выдавил он из себя по слогам, кое-как приподнялся и сел. Затем медленно поднял руки и потер ладонями лицо. – Ты кто? Я тебя зна-ю?

– Я друг Мартина Гиттенса. Я был на днях в мусоросборнике.

– А, помню, – сказал Бобо. – Это ты меня по яйцам...

– Нет, не я.

– Гад ты! Прямо по яйцам дубинкой! Гад!

– Да не я, не я!

Он устало закрыл глаза.

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Я на тебя зла не держу. Дубинкой по яйцам – это ж такой пустяк!

Любопытно, что это у него желтенькое в шприце. Героин?

Бобо, не открывая глаз, вяло пошарил кругом рукой.

– Мужик, дай прибор.

– Я, дружок, полицейский! Нашел кого просить.

– Арестовывать будешь?

– Нет.

– Тогда дай мой прибор.

Он снова слепо поискал вокруг себя.

– Извини, Бобо, я тебе не помощник.

Он молчал – возможно, вырубился. Однако секунд через двадцать, по-прежнему не открывая глаз, спросил:

– Чего пришел-то?

– Ищу Брекстона.

– Так я и думал. Слышал про Рея?

– Я Рея видел. Убитым. Поэтому Брекстона и разыскивают.

– Вы, засранцы, угробили Рея.

– Мы ни при чем. Его Брекстон застрелил.

– Как скажешь, начальник... Так ты сюда за Брекстоном? А его тут нету.

– Я пришел с тобой поговорить.

– Ну? Об чем?

– О Брекстоне. Ты знаешь, где он сейчас?

Бобо приоткрыл глаза и, тупо глядя перед собой, с нездоровой ухмылкой бормотнул:

– Может, и знаю. А может, не знаю. Я не знаю, знаю я или не знаю.

– Бобо, не придуривайся! Если захочу, я тебя живо в кутузку спроважу!

– Ты ж сказал – не арестуешь! Слабо тебе. Гиттенс не позволит. Он меня защи... защищевает...

– Ах вот оно как.

– Ах вот оно так! И ты, начальник, мне помогать должен. Давай! – Он показал подбородком на прибор.

Хотя шприц был на расстоянии метра от Бобо, этот метр сейчас равнялся километру. Немыслимое, непреодолимое расстояние.

– Бобо, я не имею права! – сказал я.

– Тебя как зовут?

– Трумэн. Бен Трумэн.

– Офицер Трумэн, не мне вас жизни учить. Хочешь получать, умей давать. Такова селяви. Капитализм, мать его.

– Бобо, ты знаешь, где отсиживается Брекстон?

– Вот видишь, какой ты, начальник. Получать хочешь, а чтоб дать...

Я вынул из кармана двадцатку, помял ее в руке. Двадцать долларов для меня большие деньги. Я не Гиттенс, у меня нет робингудовских мешков с золотом, отнятых у наркодельцов!

Бобо взглянул на двадцатку и никак не отреагировал.

– Ты мне прибор дай! Прибор сюда давай!

– Нет!

– Тогда ищи Брекстона сам.

– Бобо, я ведь могу еще разок дубинкой по яйцам. Судя по опыту, это тебе очень освежает память.

– Мочь-то можешь, да кишка тонка.

– Почему это?

– Вижу по роже.

– Ты, дружок, меня не знаешь!

– Знаю. Я тебя насквозь вижу.

Он сделал внезапное резкое движение в сторону шприца.

Довольно жалкая попытка, я мгновенно схватил шприц.

Бобо упал на бок и захохотал. Конечно, это был хохот особенный – словно из-под подушки и в замедленном темпе.

Я внимательно изучил содержимое шприца, на удивление чистенького и почти невесомого. Какая дрянь в нем – я мог только догадываться.

– Ты того... дай сюда!

– Бобо, не начинай снова. У меня не допросишься. Да и не нужно тебе!

– Я лучше тебя знаю, чего мне нужно!

– Ты знаешь, что тебе нужно. Я знаю, что мне нужно. Где Брекстон?

– А если скажу, ты мне пособишь?

Я отрицательно помотал головой.

– Тогда будем ждать, кого он укокошит следующим.

Я потоптался-потоптался, затем подошел к нему и протянул шприц.

– И это!

Бобо показал на ремень.

Медленно, с остановками он закатал рукав и медленно, с остановками перевязал руку у плеча ремнем.

Эти действия так утомили Бобо, что его правая рука со шприцем бессильно упала вдоль тела.

– Вко-ли! – выдавил он.

Я даже попятился и замахал руками.

– Хо-чешь... знать... где... Брек-стон?

– Да!

– Ну!

Я подошел, взял у него шприц и склонился над ним.

– Не тя-ни!

– Скажешь – вколю.

– Обманешь, гад!

– Нет. Где Брекстон?

– Обманешь, гад!

Я сделал шаг назад.

– Коли, мать твою!

– Нет.

– В церкви на Мишн-авеню. Кэлвери Пентекостал. Тамошний священник Уолкер всегда дает приют Брекстону, когда дела плохи. Знает Харолда с пеленок. Он за него стеной. Брекстон, наверное, там.

Это признание на самом деле растянулось на добрую минуту. Слог за слогом, слог за слогом...

Я слово сдержал. Получив укол, Бобо почти мгновенно «улетел».

Спускаясь по лестнице, я думал: Гиттенс на моем месте поступил бы так же, Гиттенс на моем месте поступил бы так же...

Но от этой мысли на душе легче не становилось.

Разумеется, я помчался к церкви. Однако в тот день я Брекстона там не застал.

В следующие дни, продолжая дежурить на Хьюсон-стрит, я регулярно по нескольку раз в сутки наведывался в церковь Кэлвери Пентекостал. Я не отчаивался и уже рисовал в своем воображении, как я в одиночку поймаю Брекстона и красиво завершу дело.

Чего я не знал, так это того, что бостонские ищейки уже нашли нового подозреваемого.

Меня.

25

– Твое имя встречается в досье Данцигера.

В этом неожиданном сообщении не было ничего странного.

Однако сделанный из этого невинного факта вывод был такого свойства, что у меня волосы мало-мало дыбом не встали!

Упоминание моего имени в досье Данцигера совершенно естественно: в Версале Данцигер имел короткую беседу со мной.

Беседа не показалась мне важной. Ничего нового и существенного я ему не сообщил.

Однако Данцигер счел нужным наш разговор зафиксировать в своих примечаниях к делу. Зафиксировал, и ладно. Из-за чего, собственно, сыр-бор?

В бостонской полицейской сюрреалистической реальности это короткое упоминание внезапно сделало из меня подозреваемого, превратило меня в парию!

На основе сего короткого упоминания фантазия и Лауэри, и Гиттенса с готовностью нарисовала картинку, как я простреливаю глаз Данцигеру!

Их интонации в разговоре со мной недвусмысленно намекали, что они меня раскусили, и расплата не за горами. Для начала меня отсекли от следствия. Ибо я теперь – по ту сторону закона!

Это случилось 30 октября, как раз перед Хэллоуином, кануном Дня всех святых.

Гиттенс и Эндрю Лауэри пригласили меня в кабинет допросов в полицейском участке зоны А-3. Комната без окон, без мебели. Только стулья и стол.

В этой угрюмой комнате щупловатый и невысокий Лауэри, в шикарном двубортном костюме, в до блеска начищенных туфлях за пятьсот долларов, казался пташкой, залетевшей не в ту клетку.

Он стоял в дальнем конце комнаты. Разряженная кукла.

Зато сидевший напротив меня Гиттенс был явно на своем месте.

– Мистер Трумэн, как вы объясните нашу находку?

– Ого, я уже стал из Бена «мистером Трумэном»! Что конкретно я должен вам объяснить?

– Почему вы лгали нам?

– Я вам не лгал. Просто полагал, что сия маловажная деталь к делу никакого отношения не имеет.

Лауэри выпалил из своего угла:

– Бросьте! Считали, «к делу никакого отношения»!..

– А по-вашему, какое это имеет отношение к убийству Данцигера?

– Мотив! – воскликнул Лауэри. – Вы скрыли от нас, что у вас был мотив его убить!

– Бен, – сказал Гиттенс, переходя на более мягкий тон, но продолжая гнуть свое, – хочешь, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат?

– Нет, на кой мне адвокат! Мартин, ты совсем рехнулся! Где Келли? Почему вы не позвали Келли?

– Думаю, ни отец, ни дочь Келли нам в данный момент не нужны. Зачитать тебе твои права?

– Разумеется, не нужно.

– Значит, ты знаешь свои права и от присутствия адвоката при допросе официально отказываешься. Так?

– Нет. То есть да. Куда вы, черт возьми, гнете?

Лауэри быстрой танцующей походкой подошел к столу.

– Желаете знать, куда мы гнем?.. Почему вы не сообщили нам, что ваша мать покончила жизнь самоубийством? Почему вы скрыли, что Данцигер вас допрашивал?

– Что моя мать добровольно ушла из жизни – не ваше собачье дело. Потому вам и не сказал. А что Данцигер меня допрашивал – так это глупости. Для допроса не было ни малейшего основания. Все, что Данцигер хотел знать, он выяснил в коротком разговоре со мной, и нет резона раздувать это до масштабов следствия.