Уильям Лэндей - Мишн-Флэтс

Словом, Гиттенс был полицейский от Бога, Полицейский с большой буквы – и при этом не скромничал, цену себе знал.

Однако найти Брекстона на одном таланте общения оказалось невозможно. Полиция прекратила активные поиски – решили ждать, когда Брекстон сам объявится. Во всех местах его возможного появления расставили агентов в штатском. Гиттенс, уверенный, что он знает Брекстона как никто, лично выбирал места засады для «охотников». Келли и я тоже получили участок наблюдения. Меня Гиттенс поставил возле дома постоянной подружки Джуна Вериса – на мой взгляд, место совершенно бесперспективное, хотя Гиттенс уверял меня в обратном.

Я прибыл на свой пост в понедельник около семи утра.

Потягивая кофе из бумажного стаканчика, я подпирал стену возле парадной двери дома напротив и поглядывал на окна квартиры, где жила подружка Джуна Вериса.

День был серенький, неприветливый. В фильмах подобное дежурство называют «внешнее наблюдение». Не помню, чтобы хоть один полицейский при мне употреблял этот термин. Называйте это занятие как хотите, но скучней его ничего не придумаешь. А для человека с моим характером это прямое приглашение усложнить ситуацию и нарваться на неприятности. Оно и понятно – все пороки от безделья.

Мои мысли, естественно, вернулись к Кэролайн и вчерашнему такому насыщенному событиями вечеру.

Насколько важно для нее то, что произошло между нами? Или не важно вообще? А я, что я думаю об этом повороте в наших отношениях?

С вечера мы все бесстрашные герои и смело лезем в воду не зная броду, а наутро – поджимаем хвост. Наутро все кажется намного сложнее. И не знаешь, насколько опрометчиво ты поступил, какие в связи с этим печали накачают тебе черти.

Особенно если не совсем понимаешь, кто кого соблазнил. Ты – ее или она – тебя.

Влюбиться я, похоже, не влюбился.

Слава Богу, ничего драматического или бесповоротного не произошло.

Я по натуре человек недоверчиво-опасливый, любовь в виде удара молнии мне не грозит: имею внутренний громоотвод. Однако что-то все-таки произошло. Я это «что-то» ощущал – как помеху, как не на месте поставленный стул, о который, бегая спросонок по квартире, то и дело бьешься коленкой. Я уже который день неотвязно думаю о Кэролайн и о своем отношении к ней. Думать о ней трудно – она достаточно закрытый человек, которого с лету не поймешь. То искренняя и пылкая, то деловито-холодная и отдаленная. И в течение пяти минут может несколько раз переходить из одного состояния в другое. Совершенно очевидно, что в общении она не спешит открываться – всему свое время. Сначала она должна сознательно решить – открываться или нет, а если открываться – то когда.

Эта ее вчерашняя фраза «Бен, не старайся очаровать меня!», фраза, которую я счел за благо пропустить мимо ушей, что-нибудь да значила! Скорее всего в переводе на трезвый утренний язык эти слова значат: «Не воображай, что ты можешь меня очаровать!» Эта почти агрессивная ершистость – наследие от развода или природная черта характера? Сколько ни гадай – не уразумеешь!

Задним умом я понимаю – именно неоднозначность душевного склада Кэролайн зацепила меня, дала пищу для размышлений и снова и снова возвращала мои мысли к этой женщине. Чем больше она меня озадачивала, тем больше я думал о ней. Чем больше я думал о ней, тем больше она меня озадачивала. К примеру, я не мог ответить себе даже на такой простой вопрос: хорошенькая она или нет? Она красивая потому, что красивая, или потому, что глаза полны энергии и жизни? В чем секрет ее обаяния? Она тепло относится к своему сыну (да и ко мне тоже). Но я наблюдал ее в моменты, когда она казалась холодной и кровожадной.

Я пытался разобраться в ней с хладнокровием ученого, все неуловимое и сложное свести к нескольким однозначным прилагательным. Нет, я не влюбился; подобного рода академический анализ не похож на сладостный сумбур в голове пылко влюбленного. На мой взгляд, после определенного возраста ты уже не теряешь голову от страсти – потеря головы предполагает горячку, утрату контроля над своими чувствами. Нет, после определенного возраста и ввиду определенного опыта ты не теряешь голову, а начинаешь ею интенсивно работать.

Ты пытаешься изучить предмет своего интереса.

Так сказать, осматриваешь со всех сторон, вертишь ее характер мысленно в руке, как монету незнакомой страны.

Однако смысл происходящего все тот же – ты влюбился.

Итак, я влюбился?

Подпирая стену и позевывая от скуки, стоя на посту во «внешнем наблюдении», я вел внутреннее наблюдение за собой. Я вспоминал вкус губ Кэролайн, ощущение своих рук на ее крепкой спине, думал о том, что она не одна, у нее Чарли, и это дополнительная сложность... Думал, насколько я готов полюбить... Многое проносилось в моей голове, и все свои мысли и эмоции я пытался рассортировать, категоризировать. Эмоции – штука опасная, с ними нужна осторожность сапера. Чуть поддайся им, и будет, как у Энни Уилмот с Клодом Трумэном – сложно, мучительно, двойственно.

На самом интересном месте моих размышлений появился Бобо.

Бобо было почти не узнать. Я помнил обколотого невменяемого вонючего наркомана «в отрубе», которого я усаживал на стул во мраке мусоросборника, а Келли приводил в чувство с помощью дубинки. А тут шел, бодро прихрамывая, более или менее опрятно одетый малый; в глазах, конечно, не мудрость светится, и все же...

Метрах в пятидесяти он то ли меня узнал, то ли нутром почувствовал опасность. Белый в этих краях напрягает уже сам по себе. А если этот белый коротко острижен и он таращится на тебя с нескрываемым интересом, то самое время делать ноги. От меня за версту разило законом и порядком.

Бобо шел по моей стороне улицы. Заметив меня, он не изменил маршрут, но тут же, украдкой оглядываясь, перешел на противоположный тротуар.

Даже некоторые законопослушные люди внутренне ежатся и внешне нервничают, когда видят полицейского. Однако Бобо и глазом не повел – он только машинально проделал контрольный маневр, чтобы проверить улицу за собой и не проходить слишком близко от копа. Шагая за машинами, припаркованными напротив подъезда, возле которого я стоял, он взглянул на меня – спокойно, открыто. Узнал он меня или нет, по его лицу не прочитывалось. Секунда – и Бобо исчез за углом.

Я был в растерянности. С одной стороны, мой пост – напротив дома 442 на Хьюсон-стрит. С другой стороны, такая любопытная негаданная встреча.

Я решил пойти за Бобо. Конечно, решение импульсивное. По совести говоря, мне просто надоело торчать перед домом подружки Джуна Вериса.

На Хосмер-стрит, куда свернул Бобо, в это время дня было относительно немноголюдно, хотя эта улица, пересекающая Мишн-Флэтс с востока на запад, относилась к оживленным. Чтобы не рисковать, я держался в паре кварталов от Бобо. Он прошел метров пятьсот, затем свернул налево – как я потом прочитал на указателе, в проезд Голубой Луны. Выйдя из-за угла, я успел увидеть, что Бобо зашел в подъезд пятиэтажного кирпичного дома.

На этой улочке было восемь или десять подобных обшарпанных кирпичных домов-близнецов. Но тот, где исчез Бобо, был единственным близнецом, которого постигла злая участь – складывалось впечатление, что в него угодила бомба, а может, и не одна. Естественно, двери-окна выдраны, стекла разбиты. Зато перед домом, словно в насмешку, красовалась чистенькая и веселенькая табличка: «Просьба не нарушать границы частной собственности».

Я ошибочно подумал, что Бобо заскочил внутрь на пару минут – купить дозу. Зачем еще наркоман может прийти в подобное место? Я решил ждать на улице.

Прошло пять, десять минут. Я начал томиться. Было не веселее, чем перед домом подружки Вериса.

Еще десять минут. И еще десять.

Прождав в итоге час, я решил идти в дом. Наверное, Гиттенс на моем месте поступил бы именно так. А в последние дни, насмотревшись на то, как классно он работает, я стал сознательно обезьянничать, подражать Гиттенсу во всем. Если я не знал, как бы он поступил в данном случае, я старался вообразить его действия. И сейчас, перед тем как нырнуть в дыру на месте двери, я вынул сперва пистолет – так Гиттенс всегда поступал, заходя в опасное место. Сам-то я за три года службы ни разу не вынимал на улице пистолет из кобуры.

Внутри было светло – на лестничной площадке зияли дыры, от крыши мало что осталось. Пахло пылью, старыми газетами и обоями. По разбитым ступенькам я осторожно поднялся на второй этаж. Никого. Я двинулся дальше.

Бобо я нашел на третьем этаже, в квартире справа. Или в остатках квартиры справа. Бобо спал за огромным картонным ящиком. Возможно, Бобо в этом ящике иногда ночевал.

Бобо спал в странной неудобной позе – со стороны это больше напоминало позу трупа, приваленного к стене.

Рядом с Бобо на полу на газете, рядом с обычными наркоманскими причиндалами, лежал почти полный шприц с желтоватой жидкостью. Маловероятно, чтобы такой, как Бобо, ввел наркотик не до конца. Скорее всего он вырубился после первой дозы в момент готовки второй.