Гэвин Лайл - Венера с пистолетом

Фаджи взглянул на меня, кашлянул и сказал:

– Ах, я совсем забыл, что вы торгуете оружием. Симпатичная штучка, не правда ли?

– Неплохая.

– Хотите посмотреть ее поближе? – Он поманил рукой парня с ключами и открыл шкаф. – Вы могли бы подсказать мне, что это такое. Я ничего не понимаю в оружии. Он изготовлен Вогдоном, где-то около 1770 года.

Я поднял пистолет, прицелился прямо перед собой и покачал его в руке. Он был хорошо сбалансирован и удобно лежал в руке; целиться из него было очень удобно. Неожиданно обнаружил, что целюсь в галстук парня с ключами: тот что-то проворчал и отступил в сторону.

– Дуэльный пистолет, – сказал Фаджи, пытаясь одновременно следить за мной и за Элизабет.

Я кивнул. Да, это действительно был дуэльный пистолет. Из большинства богато украшенных пистолетов той поры никто и не собирался стрелять; они просто демонстрировали искусство мастера, их изготовившего; своего рода визитная карточка тех времен. Даже армейские пистолеты были не слишком хороши – неудобные, плохо сбалансированные, старомодные. Но дуэльный пистолет занимал важное место в жизни джентльмена.

– Он вам нравится, не так ли? – спросил Фаджи. – Я не уверен, но мне кажется, что он был подарен вашей Ост-Индской компанией набобу Уды.

Я думал точно также. Во всяком случае, это казалось самым вероятным. Старый набоб был большим любителем отличного оружия и компания старалась поддерживать с ним хорошие отношения, даря время от времени новую пару пистолетов.

Я бы проверил, но знал уже и так. В верхней части ствола было написано золотом «Вогдон», на боку стояло лондонское клеймо, на серебряной рукоятке – инициалы «МБ» – Марк Бок. И пистолет в таком состоянии, словно только что сделан.

– Вы его продаете? – спросил я.

– Только для вас – четыреста тысяч лир. Но я ничего не понимаю в пистолетах.

– Хватит об этом, – огрызнулся я. Черта с два он ничего не понимал в пистолетах. Конечно, он мог не так хорошо разбираться в них, как я, но знал об этом пистолете все и назвал самую высокую цену, которую надеялся за него получить. С точностью до последней лиры. – Триста фунтов? Вы сошли с ума.

– Это всего лишь один из пары. – Он внимательно наблюдал за Элизабет и через плечо спорил со мной.

– А где же второй?

– Будь у меня и второй, вам, вероятно, пришлось бы заплатить два с половиной миллиона. Но сейчас вы можете купить этот, потом найти второй и заработать эти деньги, верно? – Мы оба прекрасно понимали, насколько мала вероятность собрать пару пистолетов после того, как их разрознили. Второго пистолета могло вообще больше не существовать. – И тогда вы обманете старого Фаджиони еще раз. Но меня это не очень заботит, ведь деньги ничего не значат. Я…

– Вы уже говорили это раньше. Я дам вам двести тысяч.

Он покачал головой. В этот момент Элизабет спросила:

– Здесь все правильно?

Фаджи вперевалочку двинулся к ней, а я последовал за ним.

Она смотрела на старый поясной портрет бородатого джентльмена с металлическим нагрудником и в странном жестяном шлеме. И это все; картина была такой же скучной, какой мне представлялась вся наша поездка. К тому же она была в неважном состоянии; деревянная доска покоробилась, по ней прошло несколько тонких трещин, а у краев – темные дырочки, проеденные червями. Краски выцвели и отслаивались.

Но эта картина для нее что-то означала. Палец ее был на… нет, почти на строчке плохо видных букв, разделенной пополам шлемом джентльмена. Там стояло:

«FRANCISCO HERNANDEZ DE CORDOBA».

– Это действительно он? – спросила Элизабет.

Фаджи пожал плечами.

– Так говорят. Не знаю.

– А вы пытались это проверить?

– Что я могу проверить? Это очень старая картина; надпись тоже очень старая. Я не слышал о других его портретах. Так что… – он снова пожал плечами.

Все это как-то мало меня касалось. Я хотел было спросить, но когда всплыло это испанское имя, мне показалось, что весьма вероятно вскоре будет упомянута и донна Маргарита.

Элизабет буквально уткнулась носом в картину.

– Она повреждена и сверху, и снизу. Мне кажется, здесь недостает одного или двух дюймов.

– Я тоже так думаю. А чего же вы ожидали? Вероятнее всего, портрет был написан в Мексике. Так что ей приходилось иметь дело и с термитами, и с бандитами, и с ураганами – а что, вы знакомы с богатым мексиканцем?

– Богатым? – она, казалось, была оскорблена. – Она не так дорого стоит. Вы можете продать ее только латиноамериканским историкам, и все.

Он пожал плечами.

– Или богатому мексиканцу. Я подожду.

– Очень хорошо. – Она отвернулась. – Но скорее всего, спрос на эту картину будет на моей стороне Атлантики. Сколько вы хотите за нее?

– Сто тысяч ваших долларов.

Она поморщилась, потом покачала головой и пошла дальше.

– Я могу предложить вам за него… – сказал я, протягивая пистолет. Но Фаджи заковылял за ней.

– Это не произведение искусства, так как с точки зрения искусства картина ничего не представляет. Но если это подлинник, то очень редкий, скажем так, уникальный. Для подходящего человека она будет означать больше, чем работы Рафаэля, Боттичелли, Тициана – кого угодно.

Она остановилась, обернулась, потом кивнула.

– Да, понимаю.

Я провел свое собственное обследование: таблички, свидетельствовавшей, что картина была ввезена, на задней стороне не было. И он сказал, что картина возможно прибыла из Мексики, верно? Меня не слишком радовала перспектива вывозить ее из страны; если ее не упаковать, как новорожденного младенца, то в конце концов у меня в руках окажутся дрова и несколько чешуек старой краски. Возможно, перемена климата приведет к тому, что она вся осыплется.

– Так за пистолет – не возьмете ли двести пятьдесят? – громко спросил я.

Не оборачиваясь он сказал:

– Только для вас – триста пятьдесят. Возможно, вы приведете ко мне покупателей. Вы мне нравитесь. Триста пятьдесят тысяч.

– О, черт возьми! Ладно, подержите его у себя, пока я не найду здесь что-нибудь еще. Я думаю, что вы предпочитаете наличные?

– Как вам удобнее.

Таким образом, я куплю пистолет – если смогу в ближайшие несколько дней добыть двести шестьдесят фунтов.

Но в тот день больше мы ничего не купили. Десять минут спустя мы вернулись в кабинет Фаджи и стали ждать, пока он разберется со своими картотеками и найдет фотографии Пуссена и старого портрета.

– Это хороший пистолет? – вежливо спросила Элизабет.

– Очень симпатичный. Вы не могли бы одолжить мне двести фунтов?

– Ну… я… не думаю, что могла бы вот так сразу это сделать. – Мне показалось, она несколько взволнована.

– Не беспокойтесь. Хотя я мог бы предложить хорошие проценты.

– Надеетесь на нем заработать? Когда?

– Ну, не сразу. Возможно летом.

– Рассчитываете, что Карлос предоставит вам аванс?

– Я попытаюсь его уговорить.

Немного погодя она спросила:

– Что означал разговор о вашем отдыхе за счет государства? То, что я думаю?

– В Милане я шесть недель провел в тюрьме.

– За что? – Она не смотрела на меня, а перелистывала стопку журналов по искусству, лежавших на краю стола.

– Как обычно. Таможенники как-то раз развернули мои грязные рубашки. Но в конце концов обвинение против меня так и не выдвинули. Клиент, на которого я работал, заплатил чертовски большой штраф и вытащил меня.

– А что общего имел с этим Фаджиони?

– Он продал этому человеку картину – а потом донес в таможню.

Она нахмурилась и повернулась ко мне.

– Вы уверены? А зачем ему это было делать?

– Он продал ее по цене для вывоза, примерно с разницей в двадцать пять процентов, ну, вы же знаете, как это делается. А после того, как я попался и картина приобрела определенную известность, уже не стало никакой надежды, что хоть кому-нибудь удастся вывезти ее из страны. Так что моему клиенту снова пришлось ее продать. Но, разумеется, теперь он не мог получить за нее прежней цены. Купил ее тот же Фаджи, и на этой маленькой сделке заработал чистыми двадцать тысяч фунтов.

– А кроме того, вашему клиенту пришлось еще заплатить крупный штраф. Не думаю, что вам он много отвалил.

– Вы чертовски правы. Он так никогда и не поверил, что все дело было в Фаджи, а просто думал, что все подстроил я сам.

– Гм… – она снова вернулась к журналам. – Тогда разве разумно было вновь приходить сюда? Ведь он сообразит, что вы опять вывозите какие-то вещи контрабандой?

Я пожал плечами.

– Именно об этом я и хотел с ним поговорить.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, пока не вернулся Фаджи с фотографиями и пачкой бумаг, касавшихся картины Пуссена.

Мы уже почти собрались уходить, когда я сказал:

– Я скоро встречусь с вами по поводу пистолета. Вы же знаете, что меня интересуют разные виды оружия. Причем и современные, при условии, что они действительно работают. Я неплохо умею с ними обращаться.