Гэвин Лайл - Венера с пистолетом

– Я так и думал, что мы ее приобретем. Было чертовски умно с моей стороны обратить на нее внимание, вы не думаете?

– Как вы уже сказали: Дюрера узнает каждый.

Именно в этот момент молодой человек вернулся и сказал, что мэтр готов с нами встретиться.

Комната мэтра оказалась небольшим кабинетом на первом этаже; в нем царил беспорядок и он был слишком загроможден книжными шкафами. Стеллаж для картин без рам позади большого старого письменного стола; в одном углу картина в раме на подставке. Дневного света в комнате не было; пыльные старые темные занавеси оставались задернуты круглый год.

Фаджиони был маленьким, старым и толстым, и сутулился, хотя как он умудрялся сутулиться с таким животом, я не понимал. Все на нем – и коричневый костюм, и тонкие седые волосы, и даже сигарета, торчавшая в испачканных взъерошенных усах, – было в полном беспорядке. Он выглядел примерно на пять лир и был похож на использованный автобусный билет.

Поднявшись нам навстречу из-за письменного стола, он посмотрел на нас поверх очков, а затем принялся изучать визитную карточку Элизабет. Еще один трюк старого психолога.

– Вы – мисс Уитли? Я счастлив. – Он протянул пухлую бледную руку. – Когда-то мне доводилось встречаться с вашим знаменитым отцом.

Он убрал руку назад – видимо, та не хотела слишком долго висеть в воздухе – и похлопал по книжной полке.

– Я читал все его труды. Было так грустно узнать о его смерти.

Затем он взглянул на меня.

– Привет. Рад новой встрече, – сказал я.

– Джильберт! Я более чем счастлив. Мы не встречались с…

– С того момента, как я отдыхал за счет государства. Три года назад.

Он покачал головой.

– Это было просто ужасно. Я не могу представить, как…

– Я могу.

Элизабет с любопытством посмотрела на меня. Но потом решила ничего не предпринимать.

Фаджи снова повернулся к ней.

– Синьорина, вы покупаете картины?

– Мне было бы интересно посмотреть, – осторожно ответила она.

– Или собираете для кого-то коллекцию?

– Для одного – двух клиентов. В Соединенных штатах. Это дает мне возможность посмотреть здешние музеи.

Он кивнул настолько, насколько позволяли его подбородки; все это время он не вынимал изо рта сигарету.

– У меня кое-что есть. Не слишком много. Я теперь уже не так интересуюсь этим. Я умираю.

– Да? – искренне удивился я.

Он покосился на меня, затем вынул сигарету изо рта, долго и хрипло откашливал мокроту, сплюнул на ладонь и посмотрел. Потом снова проглотил.

Я почувствовал, как стоявшую позади Элизабет передернуло.

Фаджиони вновь посмотрел на меня.

– Умираю, – твердо заявил он. – Так сказали мои врачи.

– Тогда наймите врача, который скажет, что вы не умираете. Вы можете себе это позволить.

– Деньги не имеют значения. Я раздаю их. Я умираю. Мои картины – я их раздаю. Берите все, что нравится. – Он похлопал рукой по стопке картин позади письменного стола. – Заплатите мне столько, сколько захотите. – Укоризненно посмотрев на меня, он сделал еще одну попытку откашляться.

Элизабет решительно обошла вокруг стола.

– Тогда можно я взгляну?

Он резко выдернул картину.

– Каналетто, конечно, ранний.

Это была простая, немножко романтизированная сценка где-то в Венеции.

Она взяла ее, немного покачала из стороны в сторону, сказала:

– Да, – и положила обратно.

Он вытащил другую.

– Караваджо.

Женщина из среднего класса с множеством замысловатых складок на одеждах, подчеркнутых глубокими резкими тенями. Она мельком взглянула на картину.

– Может быть.

Они продолжили и дальше в том же духе, тратя не больше времени, чем понадобилось бы на пересчет чистых полотенец. Казалось, психологические приемы старого жулика не давали должного эффекта; Элизабет действовала быстро, эффективно, отвечала уклончиво. Если не считать случая, когда он протянул ей квадратную доску с выцветшим изображением женской головки.

– Рафаэль, – сказал он.

– Ни в коем случае, – ответила она.

Он посмотрел на нее, потом пожал плечами и печально улыбнулся, – Вы дочь своего отца. – После этого положил Рафаэля обратно. – Хотите посмотреть галерею?

– Если можно.

Старик достал из письменного стола большую связку ключей и нажал звонок. Через несколько секунд молодой человек в белом пиджаке открыл дверь. Фаджи вышел.

Я уже видел эту галерею, поэтому не был удивлен, но все же на пару минут остановился в растерянности. Это было похоже на дом, построенный ребенком, и уж ни в коем случае не умным ребенком. Комнаты были расположены как попало, немного на разных уровнях, и соединены ступеньками, идущими вверх или вниз. Из каждой комнаты путь шел в следующую, и молодой человек отпирал нам каждую дверь, а потом запирал ее за нами. И во всем доме не было окон; может быть, их заложили, а может быть комнаты галереи не имели наружных стен – определить это было невозможно. Наконец мы дошли до как следует оборудованных комнат. Их стены были свежевыкрашены и чисты, картины и скульптуры расположены надлежащим образом и освещены небольшими лампами, установленными под потолком.

Дом просто не мог быть построен таким образом; должно быть, Фаджи сам его переделывал. Скорее всего, в целях безопасности. Грабитель, оказавшись один внутри этого дома, потратил бы неделю на то, чтобы выбраться наружу.

Элизабет задавала темп; она смотрела все, но некоторые вещи удостаивала только беглого взгляда, у некоторых вежливо сосредотачивалась, что требовало несколько большего времени, а некоторые внимательно рассматривала. Фаджи вначале называл имена, но было совершенно очевидно, что она его не слушает, поэтому он замолчал и только раз или два принимался кашлять, чтобы напомнить нам, что умирает.

Наконец, пройдя три или четыре комнаты, она всерьез заинтересовалась. Я мог понять, почему: это была довольно большая картина, размером вдвое превышавшая те, с которыми я прежде имел дело, изображавшая костюмированный пикник, гости на котором были в дешевых, взятых напрокат костюмах. Всего лишь бронзовый шлем, кусок драпировки, переброшенный через плечо, одно или два копья, и все – а их было примерно полдюжины – веселились, не обращая внимания на пол. Плюс парочка херувимов, изображавших в верхнем правом углу схватку «спитфайеров» и «мессершмитов». Явно картина для донны Маргариты.

Фаджи сказал:

– Это Пуссен.

Она согласилась.

– Я тоже так думаю. Очень ранний, – и прижала нос к холсту вплотную.

Когда она отступила назад, я снял картину со стены и перевернул ее. На задней стороне была небольшая металлическая табличка. Я взглянул на Фаджи.

– И какая там дата?

Элизабет нахмурилась.

– Возможно, 1632. Или около этого.

– 1966, – сказал Фаджи.

– Что?

– Она была ввезена, – сказал я. – Если вы ее регистрируете, ее фотографируют, прикрепляют табличку и выдают сертификат. Это означает, что вы можете снова ее вывезти, не уплачивая таможенных пошлин или каких-либо других налогов в течение ближайших пяти лет. Если вы купите эту картину, то я вам не понадоблюсь.

Она кивнула.

– В любом случае мне кажется, она для вас немного велика. – Затем взглянула на Фаджи. – Возможно, я могла бы поговорить об этой картине. У вас есть ее фотографии?

– Да. Но эта картина… мне жалко продавать именно ее. Это мой единственный Пуссен. Он здесь такой юный, такой счастливый. Он заставляет меня забыть, что я умираю.

– Он заставляет вас забыть, что вы раздаете свои картины, – сказал я.

Он кашлянул более или менее в мою сторону.

– Конечно, я буду продавать. Я же продаю картины. Но…

– Но за определенную цену.

Элизабет кивнула.

– Мы можем обсудить это после того, как я свяжусь со своим клиентом.

Фаджи сказал:

– Она занесена в каталог.

Он понимал, что мисс Уитли собирается советоваться не только с своим клиентом.

Мы пошли дальше.

Пройдя еще две или три комнаты, мы попали в помещение, которое здорово смахивало на коридор. Во всяком случае, по форме. По обеим сторонам висели картины, стояло несколько скульптур, а в середине возвышался стеклянный шкаф. Элизабет пошла вдоль стен, а я решил разведать, что такого ценного Фаджи хранит под стеклом.

В большинстве своем там были античные вещи – пара кувшинов причудливой формы из голубого стекла, скорее всего римские. Скарабеи, примитивные ювелирные украшения. И пистолет.

Я прижался носом к стеклу и начал пристально его разглядывать.

У него был кремневый замок и он был несколько чрезмерно разукрашен – я хочу сказать, что он был украшен инкрустациями из серебряной проволоки, вокруг замка и на стволе нанесена гравировка, рукоятка покрыта серебром. И тем не менее это был настоящий пистолет. Рукоятка так изогнута, чтобы ее было удобно держать, ствол выглядел тяжелым и мощным. Идея разукрасить его всякими металлическими штучками, отражавшими солнечный свет в глаза стреляющему, явно принадлежала не мастеру, изготовившему это оружие.