Племя Майи - Анна М. Полякова

с Ивановым были не просто приятелями: с института вместе. У вашего отца имелся внутренний стержень, молчаливое достоинство: он не лез на рожон, но и не уходил, когда становилось тяжело. А Виктор с виду мягче и дипломатичнее, но это только снаружи. Внутри у него такая же невозможная принципиальность. Просто он прячет ее за словами, а Аркадий молча делал свое дело, — Павел усмехнулся, но без веселья. — Они оба не прощают предательства. Знаете, подобных людей редко встречаешь, а уж когда их целых двое, да еще и лучших друзей, таких разных и одновременно похожих, словом, я рад, что они появились когда-то на моем жизненном пути. И был, признаюсь, очень огорчен, когда Аркадий был вынужден покинуть Москву.

— Вынужден? — переспросила я.

Павел посмотрел на Елену, словно хотел понять, можно ли продолжить свою мысль. Она невозмутимо разглядывала клумбу с цветами, даже не подняв на него взгляда.

— Вроде того, — неопределенно ответил он в итоге и сник, не получив немого одобрения от подруги.

— Я слышала, что, несмотря на то, что отец называл причиной переезда аллергию младшей дочери и тягу супруги к родным местам, был какой-то скандал на ее работе…

— Ну, до скандала у нас не дошло…

— У вас? — нахмурилась я.

— Павел одно время работал с Людмилой в одной больнице, — пояснила Елена. — Мир врачей тесен, даже в столице, особенно, когда речь идет о людях старой школы.

— Это кто тут старый? — Павел резко остановился, склонив голову в притворной обиде.

— Расскажите о том случае, — попросила я.

— Она была лучшим анестезиологом в больнице: хладнокровная, точная, уверенная, но в какой-то момент стала буквально одержима идеей преодоления боли, говорила, что боль — это унижение и что можно найти способ избавлять людей от нее насовсем. Особенно тех, кому не может помочь обычная медицина.

— И как она это себе представляла?

— Полагала, что должна быть формула, препарат, способ, который навсегда избавит людей от боли.

Слова Павла звучали как фрагмент досье на гениального безумца.

— Она начала всерьез верить в свои идеи, консультироваться с фармакологами, упоминала какие-то свои расчеты и составы. Однажды я случайно услышал, как Людмила кому-то в ординаторской доказывала, что мы просто боимся выйти за пределы разрешенного, и поэтому пациенты умирают в муках, а мы в это время соблюдаем протокол. Тогда это показалось философствованием.

Он взглянул на меня.

— А потом был тот случай: молодого мужчину после аварии беспокоила сложная травма позвоночника, хроническая боль. Он поступил к нам на обычную плановую операцию, и Людмила настояла, чтобы она вела наркоз. Официально все шло по протоколу, но в момент операции пациент дал резкую реакцию — упало давление, сердце дало аритмию, мы еле его откачали. Мы не могли взять в толк, что пошло не так, а потом анализы показали некоторые странности.

— Какие? — уточнила я.

— Совсем другой препарат, — покачал головой Павел. — Не тот, что был заявлен, новое соединение, нигде не зарегистрированное.

Я чувствовала, как внутри холодеет.

— И как она объяснила это?

— Вот это и есть самое странное, — Павел помрачнел. — Она не объясняла, просто сидела спокойно, как будто ничего не случилось. Сказала только, что реакция организма непредсказуема.

Он сделал паузу.

— Тогда, между собой, все коллеги пришли к одному выводу: Людмила сделала это специально: не по ошибке или из-за халатности, она сознательно ввела новый состав, не предупредив никого.

— И что было потом?

— Шум поднялся. Начальство хотело уволить ее тихо, без скандала, но все начало всплывать. Тогда Иванова и исчезла, переехала подальше от столицы. Да и черт бы с ней, честно говоря! Жаль, что Москва потеряла талантливейшего хирурга в лице ее мужа. Теперь не только Москва…

Мы замолчали. Мне стало неловко отнимать у и без того занятых людей слишком много времени, я поблагодарила за разговор, и вскоре все мы простились. К тому же очень хотелось обдумать услышанное.

В квартиру возвращаться желания не было. Я купила эскимо и устроилась на лавочке. Вкус шоколадной глазури, пусть и на мгновение, вернул ощущение простых детских радостей, в ту пору, где все понятно и просто.

Выходит, Виктор действительно был другом Иванова, ответ на свой вопрос я получила, но одно оставалось неясным: знал ли он о ДНК-тесте, результаты которого я обнаружила в квартире?

Словно почувствовав, что я думаю о нем, он наконец перезвонил:

— Майя, извините, был на операции… Получилось попасть в квартиру?

— Да, все в порядке. — Я постаралась, чтобы мой голос звучал непринужденно. — Вам ведь приходилось там бывать?

— Конечно, множество раз. Правда, после смерти Аркаши не успел заехать.

— Есть кое-что, с чем я не смогла разобраться. У вас найдется время заглянуть, завтра, может быть?

— С превеликим удовольствием, — легко согласился он. — Могу и сегодня, если около девяти вечера вы не будете спать.

Конечно, я не буду спать! Ни в девять вечера, ни в час ночи. Как можно уснуть, когда внутри все разрывается от вопросов?

Я вернулась в квартиру ближе к шести, когда солнце уже скользило по стенам соседнего дома, отбрасывая в комнату теплый свет.

Сначала я просто ходила по комнатам, не зная, чем себя занять. Несколько раз открывала и снова закрывала ящики, перебирала вещи, вглядывалась в фотографии, будто оттуда могла вынырнуть какая-то разгадка. Потом включила чайник и выключила, не дождавшись, когда он вскипит.

На столе лежал бланк из лаборатории. Я не трогала его, просто смотрела.

Виктор Сергеевич опоздал на двадцать минут, и, только увидев в его руках коробку с тортом, перевязанную лентой, поняла, что сама даже не подумала, чем буду угощать гостя, словно ждала его на допрос.

Мы устроились в тесной кухне друг напротив друга.

— Странно быть тут без Аркаши, — вздохнул он.

Наконец гость обратил внимание на бланк, белеющий на столе.

— Что это?

— Взгляните, — предложила я.

Ни один мускул на его лице не дрогнул, руки не задрожали, Виктор читал внимательно, вдумчиво, а потом замер, брови сошлись у переносицы.

Как психолог, я считала это мгновенно: неподдельное удивление, то мгновение, когда человек не знает, что сказать, потому что никогда не готовился к такому.

— Что это? — Он опустил лист, посмотрел на него, как будто тот мог сам дать объяснение. — Это ошибка. Бред. Не может быть такого! Вы же с ним удивительно похожи, нелепица какая-то!

— Вы не знали, что он делал ДНК-тестирование на отцовство? — все-таки задала я вопрос, ответ на который казался теперь очевидным.

— Понятия не имел. Странно, что он ничего об этом мне не говорил, даже возмутительно, я бы сказал!

Виктору явно стало обидно, что у