Двенадцать граней страха - Марина Серова

Но у меня есть китайский дневник, который нужно перевести.

— Стоп. — В ее голосе появились нотки недоверия. — С каких пор я стала специалистом по китайскому? Я преподаю французский, если ты забыла.

— А еще до этого ты четыре года жила в Шанхае и преподавала там русский и французский. И именно ты мне хвасталась, что даже научилась читать по-китайски, чтобы уметь заказывать еду, где нет меню на английском.

В трубке повисла пауза.

— Таня, я тебя ненавижу. За то, что ты все помнишь, и за то, что звонишь в такую рань. Я приеду через час. Но ты должна будешь меня кормить. И кофе. Много кофе.

— Обещаю королевский завтрак. С круассанами.

— С французскими круассанами в нашем городе? Ты меня смешишь! — фыркнула Ленка. — Но я согласна на яичницу и самый крепкий кофе, какой у тебя есть. И, кстати, я что-то не слышу слова «пожалуйста».

— Пожалуйста, о великая знатокища китайской грамоты! — я изобразила подобострастный тон. — Спаси бедную частную детективщицу от позора незнания иероглифов!

— Ладно, уговорила. — Ленка зевнула так громко, что я невольно отодвинула трубку от уха. — Но клянусь, если это окажется просто списком ингредиентов для китайской лапши, я придушу тебя собственными руками.

— Это дневник человека, который, возможно, убийца. Или жертва. Или и то и другое. Так что точно интереснее рецепта лапши.

— Ты всегда знаешь, как заинтриговать девушку, — хмыкнула Ленка. — Жди.

Ровно через час раздался дверной звонок. Ленка стояла на пороге взъерошенная, в огромных солнцезащитных очках, несмотря на предрассветный час, и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Надеюсь, ты понимаешь, что мой китайский, мягко говоря, не академический, — проворчала она, снимая очки и проходя на кухню, где уже витал аромат свежесваренного кофе. — Я смогу перевести общий смысл, но не жди от меня литературных изысков и тонкостей.

— Главное, чтобы был понятен смысл. — Я поставила перед ней чашку дымящегося кофе. — Мне нужно понять, о чем там речь.

Ленка сделала несколько глотков кофе, поморщилась, добавила еще сахара и только потом взяла дневник, который я положила перед ней.

— Тут много страниц, я не смогу все перевести за раз, — предупредила она, бегло пролистывая книгу. — Но давай начнем с тех записей, что кажутся тебе наиболее важными.

Я указала на страницы с недавними датами, а также на те, где упоминалось имя Дорохова — это было написано латиницей и выделялось среди китайских иероглифов.

Ленка углубилась в чтение, попутно отправляя в рот куски яичницы с тостами, которые я ей приготовила. Временами она хмурилась, что-то бормотала себе под нос, иногда листала назад, сверяя отдельные фразы.

— Ну в общих чертах я поняла, — сказала она наконец, откладывая дневник. — Это история мести. Долгой, тщательно спланированной мести человека, который потерял все.

— Автор — Чен Ли?

— Думаю, да. В дневнике он часто упоминает своего отца — «ба-ба» — и оплакивает мать — «ма-ма». Судя по всему, его мать покончила с собой, когда его или его отца осудили — тут не очень понятно.

Я кивнула. Это совпадало с информацией, полученной от Венчика Аякса, и с тем, чем поделился со мной Ли Чжан.

— Здесь много страниц посвящено тюремному заключению, — продолжила Ленка. — Довольно мрачное чтение. Но интересно, что он не озлобился в привычном смысле. Он пишет о своем заключении как о периоде… как бы это перевести… «внутреннего созревания замысла».

— Звучит поэтично для человека, планирующего месть, — заметила я.

— Восточная философия, — пожала плечами Ленка. — В какой-то момент он начинает цитировать древние трактаты о справедливости и каре. Тут есть интересная фраза… — Она перелистнула несколько страниц. — Вот: «Наказание должно отражать преступление. Они украли мою судьбу — я заберу их удачу. Они уничтожили мое имя — я разрушу их репутацию. Они отняли мою свободу — я лишу их уверенности в завтрашнем дне».

Я поежилась. Было что-то глубоко пугающее в этой размеренной, почти ритуальной ненависти.

— Дальше идет план, — продолжила Ленка. — Кажется, он начал его составлять еще в тюрьме. Здесь упоминаются все фигуранты твоего дела: Дорохов, Ветров, Лаптев, Крутовская, Гордеев. У каждого своя характеристика и слабое место.

— И все они были связаны с тем судебным делом десятилетней давности?

— Да, судя по записям. Дорохов был главным обвинителем, утверждавшим, что купил у Чена подлинники, а получил подделки. Ветров — судьей, вынесшим приговор. Лаптев — экспертом, подтвердившим обвинения. А Крутовская и Гордеев, похоже, были понятыми или дополнительными свидетелями, подтвердившими версию Дорохова.

— Но главное — что произошло после суда, — задумчиво произнесла я. — Они как-то поделили коллекцию отца Чена между собой? — Крутовская мне говорила, что большая часть досталась Дорохову. Но этого я озвучивать Ленке не стала. — Или он не в курсе?

Ленка снова перелистала страницы.

— Здесь есть об этом. «После несправедливого приговора моему сыну я не мог оставаться в стране, где нас предали те, кого мы считали друзьями. И дом, и большую часть коллекции у меня конфисковали». Это, видимо, запись отца, вклеенная в дневник сына.

— Значит, коллекция действительно перешла к Дорохову и его приспешникам, — кивнула я. — Но почему Чен считает себя невиновным? Здесь есть что-нибудь об этом?

— Да, много. Он пишет, что никогда не занимался подделками. Его обвинили в том, что он продавал копии своих работ как оригиналы древних свитков, но он утверждает, что всегда честно объявлял свои работы копиями и брал за них соответствующую цену.

— То есть его подставили?

— Похоже на то. Он пишет: «Они организовали все так, чтобы завладеть коллекцией отца. Дорохов знал, что я всегда точно указываю, какие из работ являются копиями. Но ему нужен был предлог, чтобы отобрать наши древности».

Я задумчиво помешала остывший кофе.

— А что насчет убийства реставратора? Есть какие-то упоминания?

Ленка покачала головой.

— Прямых признаний я не вижу. Но тут есть страшная фраза о том, что «предатель уйдет первым». Это совпадает с запиской, найденной при теле, верно?

— Да, точное совпадение, — кивнула я. — Что-нибудь еще о методах мести? О ядах, например.

— Есть целый раздел, посвященный… — она запнулась, подбирая слова, — ритуалу «бянь мин». Насколько я понимаю, это что-то вроде «изменения судьбы» через подмену важных предметов. Он детально описывает, как создавал идеальные копии артефактов, считавшихся талисманами удачи, и как планировал заменить их, чтобы лишить владельцев потока счастливой судьбы.

— Суеверия, — пробормотала я.

— Не совсем, — возразила Ленка. — Он вполне рационально объясняет, что ожидаемый эффект основан не на мистике, а на психологии. Человек, убежденный, что потерял свой талисман удачи, начинает сомневаться, совершает ошибки, принимает неверные решения. Это самосбывающееся пророчество.

Я задумалась. Это звучало логично. Крутовская потеряла деньги