Безнадежные - Татьяна Семакова

колледжа, в котором преподает, а я спускаюсь, радуясь, что мое бдение закончено.

В собственную квартиру пробираюсь воришкой. Вычищаю сейф и меняю на нем код, чтобы в случае чего выиграть себе время. А затем отхожу на пару домов и вызываю такси, опасаясь пересечься с мужем на улице: черт знает, есть ли у него сегодня пары или он просто вышел прогуляться, такими расслабленными и неспешными показались его движения.

Не знаю пока, как буду отстаивать свои права. Не знаю, как буду противостоять его шарму, который, вне всяких сомнений, он пустит в ход, поняв, как просчитался. В голове свербит лишь одна мысль — хватит. Довольно. Не сделаю больше ни шага в подготовленную им темницу. И если он окажется не согласен, первый шаг сделан. Я забрала самое ценное, что у меня было — свою подтвержденную десятками юридически значимых документов личность.

В машине я еще раз проверяю, не выложила ли ключи от квартиры отчима. От стресса дрожат пальцы и крутит живот, в голове бесконечным калейдоскопом меняются вероятные сценарии развития событий, а за окном — пейзажи. И чем ближе мы к месту, тем спокойнее становится на душе. Из машины я выхожу с чувством, что наконец-то держу путь домой, но, едва поднимаюсь на третий этаж добротной сталинки, признанной объектом культурного наследия федерального значения, сердце падает к пяткам.

Деревянная, обшитая бордовым дерматином дверь в квартиру оказывается взломана, и видно это невооруженным взглядом. Неплотно прикрыта, замок буквально выкорчеван, будто ее открывали штурмовым тараном, на полу валяются щепки.

Я чутко прислушиваюсь, встав поближе, но кажется, слышу лишь грохот собственного сердца. Простояв так около пяти минут и немного успокоившись, я аккуратно толкаю дверь и, не придумав ничего лучше, кричу:

— Полиция! Вы арестованы!

Тон моего голоса, конечно, от командного в тот момент сильно далек. Но кричу я громко, а внимания привлекаю много. И с шумом открывающейся двери этажом ниже, я слышу звон и топот, доносящиеся из квартиры отчима. Я дергаюсь в сторону, чтобы занять более удачную позицию, но не успеваю, оказываясь прямо на пути выбежавшего из квартиры мужчины.

Он с силой толкается меня в грудь, и я, вскрикнув и потеряв равновесие, падаю спиной назад, на ступеньки. Острая боль обжигает сразу в нескольких местах, а дыхание перехватывает. Мои ноги подкидывает к голове, и тело совершает еще один кувырок. Каким-то чудом не свернув себе шею, я перекатываюсь через несколько ступенек, пока не оказываюсь на площадке между этажами. С трудом приоткрываю глаза и вижу лишь поношенные кроссовки некогда белого цвета и низ черных спортивных брюк убегающего.

О том, чтобы кинуться в погоню нет и речи. Кое-как приподнявшись, я ищу взглядом свою сумку, а когда нахожу, начинаю горько плакать. Пока я скатывалась с лестницы, этот мерзавец успел вытрясти все содержимое на пол. И, конечно, забрал пачку перетянутых канцелярской резинкой купюр.

Не придумав ничего лучше, я звоню отчиму.

— Да, — отзывается Борис, но в ответ я не говорю ни слова, только всхлипываю, шмыгаю носом и издаю протяжное «ы-ы-ы». — Где ты⁈ — кричит отчим, и на этот раз я плаксиво мямлю:

— У тебя-я-я…

— Выхожу! Не вешай трубку! Дашунь, слышишь? Дочь⁈

— Угу, — бурчу я, почувствовав себя маленькой девочкой, упавшей с новенького велосипеда. — Я… нормально.

— Ничего нормального в твоих слезах нет! — с одышкой рявкает отчим. — Я бегу. Бегу, солнце. Все наладится, все будет хорошо. Просто вспорю этому недоделанному брюхо и…

— Он не при чем, — хнычу я. — Меня ограбили! И тебя!

— Ограбили? — недоуменно переспрашивает отчим. И гораздо спокойнее. — Подожди. И тебя?

— Я приехала, а он тут, — жалуюсь я, пытаясь подняться с холодного пола.

— Ты в порядке⁈ — Борис снова срывается на крик.

— В целом. В смысле, все цело. Вроде… Я упала с лестницы и…

— Ты упала с лестницы⁈ — ревет он медведем. — Вызывай скорую! Живо!

Он сбрасывает вызов, а я, стеная и охая, завершаю подъем. Проверяю целостность костей, морщусь, но короткий номер так и не набираю, начав соображать. И лишь один вопрос крутится в голове. А ограбление ли это?

Фактически, да. Деньги были — деньги сплыли. Но когда я, держась за перила, поднимаюсь и заглядываю в квартиру, складывается впечатление, что единственная цель, которую преследовал мерзавец — разнести все к чертовой матери. Даже из прихожей видно, что в квартире устроили настоящий погром. И тут, бесспорно, появляются вопросы к соседям (ведь на такую работу было потрачено действительно много времени), особенно тем, что живут снизу и выглядывали на площадку, услышав крик, но вина не на них. А на том, кто готов добиваться своего любыми методами.

— Дочка! — раздается крик отчима с первого этажа. — Даша!

— Я тут, пап, — обычным голосом отзываюсь я: остальную работу делают высоченные потолки, эхом разнесся звук по подъезду.

Борис стрелой взлетает на третий этаж.

— Ты в порядке, — убедившись собственными глазами, тяжело выдыхает он.

— Чего не скажешь о твоей квартире, — уныло бормочу я, поглаживая ушибленные места.

— Это всего лишь вещи, — отмахивается Борис и осторожно обнимает меня.

— Ай, — невольно морщусь я.

— Вызвала скорую?

— Нет, — вторично морщусь я. — Одни синяки, что они сделают? А вот полиция бы не помешала.

— А ты его рассмотрела? — покашляв, уточняет отчим.

— Он был в толстовке с капюшоном, кепке и обмотан шарфом до самого носа. Все, что я могу о нем сказать — он худой, как шпала. И такой же длинный.

— Не густо, — бурчит отчим и повисает тишина.

— Соседи снизу выглядывали, когда я закричала, — вспоминаю я. — Может, они видели?

— Там сейчас только Анютка. И ей что-то в районе восьми.

— Тогда понятно, — вздыхаю я. — Перепугалась, наверное, когда сверху начали буянить.

— Наверняка, — соглашается Борис. — Зайду к ней.

— А другие соседи?

— Рабочее время, дочь. У нас даже пенсионеры еще в строю.

— Ясно… но на подъездах же камеры?

— Да, но они сняли то же, что увидела ты. То есть, ничего полезного.

— Откуда тебе знать? У него могла быть машина или сообщник, — настаиваю я. — Можно же хотя бы определить направление, в котором он побежал. Да и вообще, полиции виднее.

— Конечно, — снисходительно улыбнувшись, отвечает отчим. — Я займусь всем тут. Ты как? Сможешь открыть ателье?

— Да, почему нет? — пожимаю я плечами. — А мне разве не надо дать показания или вроде того?

— Если понадобится — сообщат. А вот встречу с клиентом уже не перенести, он приедет через полчаса. Успеешь рассказать мне, что у тебя стряслось.

— Да что у меня… — мнусь я и замолкаю. — Я все еще люблю его… Я так думаю.