Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

– Где я только не искала, – говорит она. – Большое тебе спасибо, что нашла его, Клара.

С этими словами Иззи протягивает руку, как будто ожидая, что я послушно подбегу к ней и с поклоном вручу ей эту висюльку.

– Знаешь, мне его мама подарила, – говорит она, хотя откуда мне это знать? – Когда я была еще маленькой. Я все не могла смириться с мыслью, что потеряла его.

И тут до меня наконец доходит с поразительной ясностью. Это с самого начала была Иззи. Это Иззи убила Ника. Не моя мать. Не Тео Харт. Иззи.

– Это твоих рук дело! – говорю я ей, сжимая медальон в руке, настолько крепко, что чувствую, как серебро впивается в кожу, останавливая кровь. Жду каких-нибудь дурацких и надуманных оправданий, но так их и не слышу. Она не винит мою мать или моего отца в том, что ее подвеска оказалась в машине. Не поднимает руки и не говорит: «Я этого не делала» или «Это была не я». Я нашла доказательство – улику, которая фактически приводит Иззи на место преступления, и теперь это уже ее дело – опровергнуть мои подозрения. Жду, но тщетно – опровержения так и не следует.

– Да о чем ты говоришь? – отзывается Иззи, заходя в гараж и захлопывая за собой дверь, так что я вздрагиваю от грохота, от которого сотрясаются инструменты, развешанные на приделанной к стене перфорированной панели, – отвертка, молоток, заклепочник с длинными ручками, шестигранные ключи…

– Я с самого начала знала, что это был никакой не несчастный случай, – резко говорю я, не сводя с нее глаз. Я не знаю, на что она способна. – Я просто не знала, на кого думать, а теперь знаю… Почему? – вопрошаю я, теперь уже громче, мои слова звучат гневно и агрессивно. – Что Ник тебе такого сделал?

Никак не могу понять, зачем Иззи, из всех людей на свете, было желать смерти Ника. Тот всегда был так любезен с ней, так добр… Он уделял ей больше внимания, чем кто-либо из нас. Под мышками у меня начинает скапливаться пот, рубашка прилипает к телу в самых неожиданных местах, сковывая движения. Оттягиваю влажную ткань от тела, ощущая недостаток кислорода в душном воздухе. Не могу представить, почему Иззи могла испытывать хоть какую-то неприязнь к Нику, какие у них могли быть разногласия. Это не могло быть связано с деньгами, потому что не было никаких денег. У нас с Ником нет денег, мы на грани разорения. Хотя, наверное, это было лишь впечатление денег от частной практики Ника и нашего дома, который кому-то может показаться шикарным. Может, это и стало причиной, по которой Иззи решила отобрать у него жизнь. Тут мои мысли разбегаются в разные стороны – безответная неразделенная любовь, деньги за молчание, выкуп, невыполненные обещания отдать ей нашего первенца и многое другое, – но ничего из этого не имеет никакого смысла. Все это слишком уж несуразно, какая-то театральщина – просто не может быть никакой разумной причины, по которой Иззи могла хотеть смерти Ника.

– Почему ты убила Ника? – спрашиваю я. – Почему, Иззи, почему? Что он тебе сделал?

Выражение лица у нее меняется, и внезапно она выглядит смущенной. Она хорошая актриса, надо отдать ей должное, но ведь еще и убийца…

– Как тебе это удалось? – спрашиваю я. – Ты поехала вслед за ним на балет? Проследила за ним на обратном пути домой? Это преднамеренное убийство! – бросаю я ей, уже по-настоящему расплакавшись. Я не хочу плакать, но слезы все равно текут по моим щекам, пока я все это говорю, представляя себе какую-то стычку между Ником и Иззи, какое-то выяснение отношений перед дверью балетной студии по неизвестным мне причинам. Видела ли это Мейси? Заметила ли она, как Ник и Иззи ругаются между собой? Или, может, это произошло во время занятий и Мейси, находясь под бдительным присмотром мисс Бекки, ничего не видела?

Я вспоминаю наш последний разговор по телефону, когда мы с Ником говорили про ужин. Просто самый заурядный, совершенно обыденный разговор, похожий на тысячи других разговоров, которые у нас были. Он не знал, что умрет. Что бы ни произошло между ним и Иззи в тот день, это еще не началось. Я говорю себе, что это случилось позже, после того как он поехал домой. Не было никакого плохого человека – что подразумевало мужчину. Это была плохая женщина. И этой плохой женщиной была Иззи, но из-за того, что солнце било ей в глаза, Мейси этого не поняла.

– О чем ты говоришь, Клара? – спрашивает Иззи. – Я не убивала Ника. Ника убил сам Ник. Мы все это знаем.

– Нет уж, Иззи! Это ты убила Ника. Ты! Сидя вот в этой самой машине! – рявкаю я, указывая рукой на «Шевроле» моей матери. – У меня есть доказательства!

После чего рассказываю ей, что Бетти Маурер заметила черный автомобиль марки «Шевроле», покидающий место происшествия, и что серебряный медальон с надписью «Иззи» намертво привязывает ее к этой машине. К орудию убийства.

– О Клара… – произносит она с каким-то странным сочетанием негодования и жалости. – Ты такая же ненормальная, как и твоя мать…

И я очень обижаюсь на эти слова, хотя и не за себя, а за свою маму. Предполагалось, что эта женщина любит мою мать, заботится о ней лучше, чем мы с отцом!

– Все знают, что Ник был никудышным водителем. За что и поплатился, – говорит Иззи, хотя, конечно, все это совсем не так. Я не могу позволить ей отвлечь меня, увести в сторону, когда она напоминает мне, что Ник и Мейси были в момент аварии совсем одни и что, как уже бессчетное количество раз говорил мне детектив Кауфман, их автомобиль вылетел на обочину и врезался в дерево исключительно по причине безбашенной манеры езды Ника. Во всем виноват один только Ник.

– У тебя разыгралось воображение, Клара, – говорит она мне. – У тебя стадия отрицания. Ты должна принять факты, Клара, и не позволять этим фантазиям морочить тебе голову. Ника убил сам Ник, – повторяет она. – Он единственный, кого можно винить в случившемся.

Нет уж, говорю я себе. Это была Иззи. Это она убила Ника. Это совершенно очевидно. Ну конечно же, это она! Я связала ее с орудием убийства. Иначе и быть не может.

– Нет, Иззи! – огрызаюсь я. – Это твоих рук дело. Это ты сделала. Ты!

А затем я допрашиваю ее, требуя объяснить, как она оказалась в машине моей матери – если то, что она говорит,