Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

– Как? – кричу я, начиная терять всякое самообладание. Тянусь за бейсбольной битой, прислоненной к стене гаража, и думаю о том, чтобы наброситься с нею на Иззи, молотить ее битой до тех пор, пока она не сознается, безостановочно наносить ей удар за ударом, стремясь вырубить ее и повалить на землю – словно стая синиц, всем скопом накинувшаяся на ястреба.

Но тут я вспоминаю о детях, о Мейси и Феликсе, запертых в душной машине. Как долго они там пробыли? Десять минут? Тридцать? Час? Я совсем не рассчитывала оставлять их так надолго. Сколько времени требуется, чтобы дети погибли в запертом автомобиле? Я проследила за тем, чтобы все стекла была опущены, но наружный воздух при температуре восемьдесят или девяносто градусов ничуть не лучше того, что в машине. Я уже потеряла счет времени и теперь представляю их в поту, обезвоженными, бьющимися в конвульсиях, дышащих медленно и поверхностно, когда температура тела у них поднимается до ста пяти или ста шести градусов, и сразу начинаю паниковать, зная, какая ужасная смерть наступает от теплового удара.

Иззи не отвечает на мои вопросы, а вместо этого кричит на меня:

– Какая же ты дура, Клара! До чего же дура! – И остатки моего самообладания тают буквально у меня на глазах. – Ничего-то ты не знаешь!

– Тогда скажи мне, – недобро произношу я, надвигаясь на нее с битой в руке. Я не намеревалась этого делать, но бита внезапно и резко взмывает вверх, и теперь конец ее нацелен на Иззи. Она вздрагивает, хотя я останавливаюсь, не замахиваясь. Просто держу биту в руках. Это угроза.

– Скажи мне, – повторяю я, а когда она молчит, говорю: – Видишь? И не надо мне врать! Ты была в этой машине, потому что убила Ника.

– Ты сама не представляешь, насколько ошибаешься… – цедит Иззи, и на лице у нее появляется самодовольное выражение, которое вызывает у меня ненависть. Напыщенное, высокомерное выражение, которое я хочу стереть у нее с лица. – Ты меня все равно не ударишь, – надменно заявляет она.

И я это делаю. Бью ее битой, вот и всё. Чисто символически, хотя, судя по выражению ее лица, можно подумать, что я врезала ей изо всех сил. Рука, куда пришелся удар, лишь слегка припухает, вот и всё, но она хватается за нее, скривив рот и повторяя:

– Ты ударила меня… Ты ударила меня, Клара…

И я согласно киваю, потому что, конечно же, отдаю себе отчет в своих собственных действиях.

И в этот момент самодовольство исчезает у нее с лица.

– Да, и я сделаю это еще раз, – говорю я ей, уже готовая замахнуться для следующего удара. На сей раз Иззи отшатывается, прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы нанести удар, и требует прекратить. Говорит, что сейчас закричит. Говорит, что вызовет полицию.

– Ты хочешь позвонить в полицию и во всем признаться? – спрашиваю я со смехом, хотя это совсем не смешно. В этом нет абсолютно ничего смешного, и все же я смеюсь. – Так давай же, – говорю, когда бита опять взлетает в воздух и на сей раз попадает Иззи в бедро. В этот момент слышится глухой стук, словно дерева о дерево, и Иззи кричит от боли. Я попала в кость.

– Да что ты творишь? – отчаянно и пронзительно вскрикивает она, едва удержавшись на ногах, и слепо тянется к чему-то, за что можно уцепиться, чтобы устоять, но ничего не находит – ее рука впустую хватает воздух.

– Уходи, Клара! Уходи! – кричит Иззи, и на последних словах этой мольбы голос у нее срывается, так что если б я не знала ее лучше, то подумала бы, что она вот-вот расплачется.

Она и вправду хорошая актриса.

Я перестаю смеяться.

– Почему ты была в этой машине, Иззи? – спрашиваю я в последний раз.

На сей раз она кричит дрожащим голосом, без всякого намека на снисходительность:

– Потому что моя не заводилась! Я никак не могла завести эту чертову рухлядь, а Луизе в тот день было назначено! Твоего отца не было дома, потому что, Клара, он был у тебя. У тебя! А мне нужно было отвезти Луизу к врачу. Вот мы и взяли ее машину, – заявляет она, хотя вранье я распознаю в пять секунд, а Иззи точно врет. Ноздри у нее раздуваются, она прикусывает губу, хватается за бедро и больше не стоит прямо, а склоняется набок, внезапно потеряв способность смотреть мне в глаза.

– Ты врешь! – кричу я. – Врешь и не краснеешь! Скажи мне правду, – требую я. – Скажи мне, почему ты оказалась в этой машине! Скажи мне, почему ты убила Ника!

И я опять вскидываю бейсбольную биту на плечо, словно отбивающий в ожидании подачи. И тут, видать, он и впрямь налетает на меня – крученый мяч с питчерской горки, и я отбиваю, угодив Иззи в бедро. Она издает какой-то звериный звук, неукротимый и яростный. Нечеловеческий. Вскрик умирающего животного.

– Хочешь знать, почему я была в машине? – На сей раз Иззи уже всхлипывает, не отводя от меня глаз и держась за ногу. – Чтобы узнать VIN-номер! И найти страховые карточки![65] Прежде чем избавиться от этой машины. Вот почему, Клара! – кричит Иззи, и я знаю, что на сей раз она не лжет.

– Чтобы избавиться от улики? – требовательно уточняю я, теперь понимая, что Иззи планировала избавиться от автомобиля моей матери – наверное, сжечь его или утопить на дне какого-нибудь технического водоема, – чтобы этот «Шеви» никогда не смогли связать с убийством Ника.

Но Иззи лишь смеется надо мной, нервно хихикая.

– Какой еще улики? – отзывается она, не сводя глаз с бейсбольной биты. – Вот этой машины? Этой старой машины? Я оказала бы твоим родителям услугу, избавившись от нее – сделав то, что твой отец должен был сделать уже давным-давно. Да какая же это улика? Улика чего?

– Это та самая машина, которая убила Ника, – заявляю я, желая вытащить из кармана крупинку гравия и дубовый листок и показать ей в качестве доказательства своих слов. – Улика, которая привязывает тебя к месту преступления.

– О Клара… Бедная Клара. Не было никакого преступления, неужели ты этого не понимаешь? Неужели не врубаешься? – В ее взгляде странно сочетаются жалость и отвращение, ненависть и недоверие.

– Нет, Иззи, нет! – рявкаю я, побелевшими пальцами вцепившись в рукоятку биты. – Действительно не врубаюсь. Так что скажи мне. Скажи мне, Иззи. Сделай так, чтобы я поняла!

Сначала Иззи ничего мне не говорит.