Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Кому дедушка, а тебе, скажем, Онисим Петрович. А вопросы будут. Перво: объявись, кто ты за человек? Сказывали — следователь. Взаправдашний? Документ у тебя есть?

Я решил: член сельсовета. Достал удостоверение.

Онисим Петрович полез в карман штанов и извлек самодельный футляр-очешник. Я ожидал, что на его мя­систом носу сейчас появятся старинные, перевязанные ниточками или проволокой «дедушкины очки». Но, к мо­ему изумлению, нос старика оседлало изящное пенсне в золотой оправе.

Старик прочитал мое удостоверение, положил пенсне в футляр и несколько смягчился.

— Так. Выходит — всамделишний... Коненшо понынешнему.— И помолчав минутку, вдруг решительно заявил: — Ну, айда со мной!

Припомнив чеховского унтера Пришибеева, я рассви­репел и уже раскрыл было рот, чтобы обрезать старика, но кто-то из мужиков сказал серьезно:

— Сходить нужно, гражданин следователь... Уважь Онисима Петровича.

И два-три человека одобрительно поддакнули.

Я зажег спичку, отыскал под столом портфель и не­ хотя поплелся за стариком. Впрочем, идти пришлось не­далеко — через улицу.

Стол, за которым мы сидели в новой небольшой избе, был пуст. Никаких угощений, обязательных для сибир­ского крестьянина, встречающего гостя.

Мы сидели вдвоем. Жена старика, лишь я переступил порог, не поздоровавшись, накинула на плечи шаль и ушла из дому, наверное, к соседям.

От этого нерадушия стало мне совсем тягостно...

Онисим Петрович, не снимая азяма, посидел против меня молча минуты две-три, потом сходил из кухни в тем­ную комнату-горницу, позвенел там сундучным замком и, снова войдя в кухню, положил на стол массивный се­ребряный портсигар с золотыми монограммами. Час от часу не легче!

— Балуйся! — сказал старик.— Сам я не курящий.

Я открыл портсигар и обнаружил в нем десятка пол­тора старинных дореволюционных папирос с желтыми мундштуками. Курить эти папиросы было невозможно — табак зацвел и зеленел плесенью... Я положил папиросу обратно.

— Спортились? — равнодушно спросил хозяин и зев­нул,— Что ж... давно лежат... Как вас звать-величать?

Я сказал.

— Так... Вот, стало быть, слушайте, Егорий Александ­рович. Годков вам будет от силы два десятка с пятеркой. Ну, может, с восьмеркой. И выходит, вы мне вроде внук… Понятно? Так слушайте и не перебивайте. Кто вы такой есть? Вы есть — власть! Следователь! — он поднял к по­толку черный, похожий на сучок, указательный палец.— Большие права тебе отпущены! А кому много дадено, с того много и взыскивается. Понял?!

Голос старика становился все строже, а глаза так и сверлили.

— А как ты себя оправдываешь? Первое: едешь сам-один на уросливом коне, с которого весь район смеется. Кучера-повозочного с тобой нет. Это не диво, что ты, ска­жем, сам сумеешь коня запречь и распречь, и приставить, и обиходить. Это тебе не в прибыль, а в убыток. Народ в тебе не ямщика хотит видеть, а власть ! Умную, стро­гую. Одно слово — следователь!

Меня снова охватило раздражение.

— Послушай, Онисим Петрович...

Но старик перебил:

— Зови, коли любо, и дедкой. Здесь мы с тобой — сам-друг. У меня безлюдно.

— Слушай, Онисим Петрович,— настойчиво продол­жил я,— пойми, что следователь-то я не царский, а на­родный !

— Вот и именно! Тебя народ возвысил. Народ! Так ты это чувствуй! А о царских-то после поговорим... Дале: приехал ты к нам в Маргары. В сельсовет не заявился, а свернул бог знает куда, к какой избе.— Старик выпря­мился и грозно сверкнул глазами.— А ведомо тебе, что в той избе царский полицейский урядник и колчаковский прихвостень проживает? Микешин фамилия. Простила его советская власть. Посидел, посидел, да и цел остался. Только что лишенец... И мерин рыжий — евонный быв­ший. Нацализировал РИК. Вот и выходит, что ты не на советскую власть, а на мерина полицейского, как бы ска­зать, оперся... Он и завез тебя куды не след народному-то! Эх! Бить бы тебя, да сам большой вырос!

Он вздохнул и смолк, а я сидел — словно по голове дубиной хватили. От прежней брыкливости моей не оста­лось и следа. Я не смел поднять глаз на старика. В клас­сово-расслоенной деревне тех лет «гостеванье» советского работника в доме лишенного избирательных нрав — «ли­шенца», как тогда называли, было чуть ли не равносильно политическому предательству. Вот уж действительно до­верился полицейской скотине, черт побери!

— Ты, поди, партейный? — добавил старик.

Я еще больше опустил голову.

— Не клони головушку, не печаль хозяина,— потеп­левшим голосом сказал Онисим Петрович,— слушай и вникай. Третья твоя вина: шутки-прибаутки разводил, с девками несурьезно балагурил, никдоты мужикам рас­сказывал... Я под окошком стоял. Слышал...

Я встрепенулся.

— Ну, здесь-то, какая беда, Онисим Петрович? Ведь я сам — плоть от плоти, кровь от крови...

— Это верно. Человек ты народный. И плотью, и кровью. Видать... А особо должностью. И народа, конешно, чураться не должон. Пришел к тебе кто за советом