Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
— Значит, все-таки, обычный студент, да? — посмотрел на меня Кириллов.
— Да, — я стойко выдержал его взгляд. — А что?
— Я уж стал подумывать, что скоро и до заочников дойдем, — кисло усмехнулся он.
— Пока нет, — отрезал я. — Версия со студентом — это резервный вариант. В ближайшее время я вам доложу, исключил ли эту возможность.
Кириллов прочел еще раз мой план и расписался.
— Трудное дело! — сказал он.
— Напротив, — улыбнулся я, — все просто донельзя. — Еще раз показал ему снимок. — Он был видным мужчиной, такие не проходят незамеченными.
— Но в Софии живет не пятьсот человек, — отпарировал он.
— Потом поговорим, — я встал. — Еще раз настаиваю, чтобы его одежду оставили в целости.
— Хорошо, хорошо, — поторопился согласиться Кириллов. Он не возмутился как иной раз, а смотрел на меня вяло и устало. — Ты почему выглядишь так… Будто наэлектризован? Надеюсь, не только из-за кофе?
— И из-за кофе, — сказал я, — и еще всю ночь глаз не сомкнул.
— Почему? — удивился он.
— С сыном что-то… — смутился я. — Боли в животе… «Пироговка»…
— Да, с детьми оно так, — вздохнул Кириллов. — Коли не живот, так горло. Что оказалось?
— Ничего, — стукнул я по столу. — Вроде бы прошло…
Выйдя из кабинета, я понял, чему обязан моим приподнятым настроением этим утром: я освободился от страхов за сына и радовался счастливой возможности спокойно работать.
7
Этой ночью история опять повторилась. Снова меня разбудили стоны сына, снова я растревожился из-за его слезного от боли взгляда и изменившегося лица… Снова такси и снова «Пироговка»… Врач, пожилой, неторопливый мужчина, внушал мне больше доверия, но после осмотра и он лишь засопел озадаченно: «Не аппендицит!» — и отказался послать нас в лабораторию на исследование.
— Там и без того толпа, — сказал он. — Пусть мальчик полежит, и если боли усилятся, опять придете.
— Это уже вторую ночь! — настаивал я.
— И что нам делать? — неожиданно резко закричал он.
— Если бы я знал, вас бы не спрашивал, — голос мой начал закипать от ярости, но я вовремя овладел собой, обнял сына и повел его к двери.
Врач даже не попытался остановить нас. Засунув руки в карманы своего халата, он, ухмыляясь, смотрел на нас и покачивался на пятках. Похоже, он был доволен, что смог нас вывести из себя. Но мы уходим, а он может себе качаться на пятках сколько ему хочется: при подобном глупом занятии он ничем не рискует.
Выйдя в коридор, я сконфуженно улыбнулся сыну. Он переступал на месте, непривычно притихший, маленький в моем широком объятии.
— Не злись! — сказал он. — У меня уже прошло…
— Да, у тебя… — засмеялся я. — Как только запахнет больницей, у тебя все сразу проходит!
Сын пожал плечами: «Что ж поделаешь!»
— Так не может быть! — поморщился я. — Им спать хочется, так они кое-как смотрят. Завтра же пойдем анализы сдавать.
— Ну, ладно, хватит! — твердо сказал сын.
Я посмотрел на него, и тревога пронзила мое сердце: был он слишком бледным, и сумрак обволакивал его скулы, которые темнели как опушенные. Я сжал губы, он молчал, его глаза ненормально блестели. Переступая опасливо на месте, как бы боясь разбудить боль, он продолжал напряженно вслушиваться в себя.
Всю ночь я не сомкнул глаз. Крутился в кровати, гадал, что бы предпринять. Рано утром сварил себе крепкий кофе и, пока потягивал горьковатую жидкость, перерыл свои старые записные книжки. Я всматривался в мелко написанные имена: «Кто бы помог, не делая из нас дураков, и, не отправляя то туда, то сюда?» — и так наткнулся на номер Бати. Недавно мы случайно встретились на улице: привет-привет, как ты, что ты? Он похвалился, что после долгих мытарств в конце концов переехал в Софию и работает в «Пироговке». В школьные годы мы были очень хорошими друзьями, но когда мы столкнулись там, на улице, я ощутил, что время разъединило нас: что было, то было, в жизни ведь ничего не повторяется, — и совсем небрежно черканул его имя на корочках записной книжки.
«Да, что было, то было, — подумал я, допивая кофе. — Не знаю, что он за доктор, но по крайней мере, отнесется добросовестно. Лишь бы не укатил куда-нибудь…»
Еле дождавшись половины седьмого, я позвонил Бате. Мне было неудобно от мысли, что бужу его в такую нечеловеческую рань. К моему удивлению, голос его прозвучал бодро и отрывисто: «Доктор Славчев. Слушаю вас», — и я в миг забыл свои извинения, которые было приготовил.
— Это я, Батя, — произнес я. — Одноклассник твой. Асен Петков.
— По какому случаю? — обрадовался он.
— М-м, по какому… — пробормотал я. — На тебе все замыкается.
— Вот так, так! — с преувеличенной озабоченностью воскликнул он.
— Сам знаешь, — продолжил бормотать я, — что вспоминаем друг о друге, только когда нужда заставляет.
— Да, это так, — вздохнул он, и голос его был остывшим. — Что-нибудь срочное?
— Как тебе сказать, — смутился я. — Сын уже вторую ночь мне концерты устраивает: болит в животе. Возил его к вашим, в детское отделение. Говорят, что не аппендицит…
И во рту у меня пересохло. Я собирался рассказать ему, как они удивлялись, как пожимали плечами и выпроваживали: «Приводите опять, если кризис повторится!» — но во рту у меня пересохло, и в этот момент я понял, что ошибся, — не нужно было ему говорить о детском отделении. Теперь Батя сделает все возможное, чтобы отстать от меня: никому не хочется конфликтовать с коллегами по всяким пустякам.
— Что-то тревожит тебя? — полюбопытствовал он.
— Больше всего тревожит то, что они сопят себе под нос и не знают, что сказать. Им трудно было даже в лабораторию нас направить на анализ…
— А, не говори так! — возразил Батя. — В детском — все хорошие специалисты.
Я ожидал подобную реакцию, но мне почудилась еле уловимая ирония, отрицавшая смысл его слов. Он просто меня провоцировал и ждал от меня яростного ответа.
— Еще бы они были не хорошими, — вздохнул я. — Оставь это в покое. Скажи, что нам делать.
— Слушай, — озабоченно начал он, — я бы вас принял хоть сейчас же, но я только с ночного дежурства. Потом… брюшная полость — не моя специальность, я — уролог.
— Порекомендуй какого-нибудь своего коллегу, — прервал я его. — Позвони ему, что мы придем.
— Подожди, подожди! — резко сказал Батя. — Если я
