Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Протокол допроса свидетеля Бондарева

«...Категорически утверждаю, что в ночь аварии, когда я стоял у руля, в вахту капитана Грицая, последней был совершенно трезв, но казался очень больным. Все время смотрел безотрывно в открытое окно мостика, охватив го­лову руками, и не произносил ни слова. Мне курс был за­дан только в начале вахты, и я держал судно по заданно­му курсу».

Пробежав глазами эту часть дознания, я почувствовал острое желание посмотреть на Войцеховского и Бондарева — кто же из них врет? И зачем, ради чего!..

Жена Грицая сидела терпеливо на диване и читала какие-то письма. Я покосился на нее и стал перелистывать подшивку далее.

Допрошенный боцман «Зари» Наливаико показал, что определить состояние капитана Грицая, когда тот покидал судно, не может, так как был занят спуском шлюпки и работал на талях. Как Грицай спускался в тузик по штормтрапу, вставлял весла в уключины и как греб, отва­ливая от судна, боцман не заметил, не обратил внимания. Аналогичное показание: «Не заметил, не обратил внима­ния» было записано и в протоколе допроса матроса, рабо­тавшего на талях, вместе с боцманом.

Показания других членов экипажа были уклончивыми: «Я в ту ночь спал крепко и ничего не помню», «Склонен ли капитан Грицай к выпивке — не знаю. Сам пьяного не видел»; «Не знаю». «Не замечал».

Из прочих документов дознания следовало.

Заключение аварийного инспектора:

«Авария малозначительна, убытки небольшие (сто­имость рейса спасательного парохода), судно повреждении не получило и вполне пригодно к дальнейшему плаванию».

Заключение капитана порта:

«...Находясь на мостике во время ночной вахты, капи­тан малого плавания Грицай допустил грубые нарушения, шел в тумане на полном и среднем ходах, хотя при пла­вании в узкости, даже без тумана был обязан сбавить ход до малого; не руководил действиями рулевого; в момент аварии бросил командование судном; придя в порт, не до­ложил об аварии рапорт и скрылся. Все это относится к тяжким нарушениям уставных положений, и капитан Грицай подлежит розыску и привлечению к судебной ответ­ственности».

— Тут мы сегодня еще получили по делу Грицая вот

это,—  секретарша Валя положила передо мной клочок бумаги.

Ничего имеющего связь с делом здесь не было. Рукой Вали было нацарапано: «Обратите внимание: какая фря! Пришла за мужа просить, а сама ногти полирует. И губы намазаны до бесчувствия».

Я подавил улыбку. Наша секретарша была очень ори­гинальным созданием. Образцом поведения она считала комсомольцев гражданской войны и любила выражать свои выводы о посетителях прокуратуры самым непосред­ственным образом. Вале было восемнадцать лет. Она вы­просила у прокурора старенькую кожаную куртку и не расставалась с этой одеждой даже в самую жаркую по­году. Губную помаду, завивку, маникюр — Валя прези­рала.

Пробежав записку, я перевел глаза на «фрю»...

Есть такой тип женщин: телосложение, как писал до­революционный писатель Арцыбашев — «божественное», а лицо... Как бы приставлено от другой фигуры: грубое, топорное, с негритянски-чувственными губами, маленьки­ми и невыразительными глазками, толстым носом.

Порвав записку и взглядом выпроводив Валюшу за дверь, я спросил:

— Чем могу служить, гражданка Грицай?

Я уже был готов услышать обычное: «Товарищ следо­ватель! Умоляю вас!»,— после чего следуют полный тоски и душевной муки скорбный взгляд, сдавленное рыдание и нервическая скороговорка: «Спасите его, ради бога! Не разрушайте нашу семью! Пощадите!»...

Дальше обычно шла игра на самых чувствительных струнах следовательского сердца: «...Вы единственный че­ловек, от которого зависит судьба трех (в зависимости от обстоятельств — четырех, пяти и больше) людей!.. О вас так хорошо отзываются...»

Бывают и более сильные приемы: «Ах, мне нехоро­шо!.. Расстегните, пожалуйста, платье... отведите меня на диван... О, господи! Я готова все сделать, чтобы развеялся этот кошмар!..»

А ежели и такие сильно действующие средства не по­могают — истерика.

Я всегда держал наготове пузырек валерьянки и хо­лодную воду в графине.

Но в данном случае произошло нечто другое. Женщи­

на подошла к столу и преспокойнейшим образом заявила:

— Я получаю письма от Грицая. Он скрывается в Благовещенске. Сообщил свой адрес. Умоляет приехать к не­му, но я не могу свою дальнейшую судьбу связать с пре­ступником!.. Пусть Грицай понесет заслуженную кару.

Рука в изящной замшевой перчатке положила передо мной письмо в голубом распечатанном конверте.

— Здесь его адрес. До свидания.

Она направилась к выходу. Строгая, элегантно одетая.

Преисполненная благородным негодованием к преступнику-мужу.

Оправившись от изумления, я задержал ее:

— Одну минутку, гражданка Грицай! Присядьте, по­жалуйста. Я обязан задать вам несколько вопросов.

Гражданка Грицай взмахнула отлично подрисованные ресницы и дернула плечиками.

— Да? О чем же?..

— Необходимо кое-что уточнить... Давно вы состоите в брачных отношениях с Грицаем? Есть ли у вас дети? Извините, но я вынужден коснуться отдельных деталей...

Она, чуть улыбаясь, милостиво согласилась.