Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

В. и с П. Выбирает моряков пообеспеченнее, тех, что ходят в загранку и дружат с «Торгсином».

— Но Войцеховский-то лишен права заграничного плавания, за спекуляцию.

— Э-э-э!.. Тут, брат, дело другое. У Войцеховского родной дядя в Москве,— во какой козырный туз! Рукой не достанешь. С самим «хозяином», говорят, чаи гоняет. Войцеховского на днях должны были откомандировать в Наркомат флота для нового назначения. На Черное море. Вот Грицаихе и нужно было избавиться от мужа и мота­нуть с Войцеховским от наших хладных скал... Хватит с тебя. Остальное — сам.

— Ясно. Спасибо. Один лишь вопрос: знает ли Грицай о похождениях супруги?

— Нет... Когда ему! В море все время.

— Так. Ясно. «Капитан ушел из дому, а жена идет к другому». Остался на берегу штурман. Уверенность в безнаказанности...

— Думай, что хочешь...

Прошло много лет с тех пор, как корпус «Зари» про­шуршал по песку в Амурском лимане, а я все еще не мо­гу дать себе отчета: почему вместо «Отдельного требова­ния об аресте и препровождении означенного гр-на Гри­цая в порт Владивосток этапным порядком» я послал капитану «Зари» даже не официальную повестку, а хоро­шее товарищеское письмо...

Чего было проще: по готовенькому адресу — ордер. Ап нет. Не послал «отдельного требования» в благовещен­скую милицию. Наверное, вот почему: однажды был у ме­ня подследственный. Плюгавенький мужичонка из кате­гории заядлых прохвостов, давно утративших совесть и честь. Он обвинялся в хищениях. Но обладал хитрым, из­воротливым умишком, он, как это иной раз бывает, мучил и меня и экспертов-бухгалтеров тонкой юридической ка­зуистикой.

Как-то я сказал ему:

— Зачем вы крутитесь, словно береста на огне? Ведь все равно я докажу вашу вину...

Он, помню, облизал тонкие бесцветные губы и ухмыльнулся. Закурив папиросу из моего портсигара, ответил:

— Разрешите, так сказать, метафору? Коротенько: вы — охотник, а я — заяц. У вас — ружье. А у меня что?.. Кустики, «скидки», «двойки», «тройки», петли... Ну-с, пе­рейдем к следующему номеру вашей программы: обвине­ние по пункту седьмому. У вас не допрошены Петров и Федоров, а между тем Петров и Федоров...

— «Скидка», «двойка»? — перебил я.

— Нет, просто деловая часть нашей беседы. Соблаго­волите разыскать этих лиц и допросить по существу сле­дующих вопросов...

Когда я разыскал Федорова и Петрова и те дали унич­тожающие для обвиняемого показания, «заяц» ничуть не смутился. Он назвал полдюжины новых фамилий. Разы­скали и тех, и они дали убийственные показания. Мне стала непонятной эта странная тактика защиты.

— Ваши приемы — это бумеранг. Он попадает в вас же...

Подследственный ухмылялся и молчал. А в конце след­ствия он попросил передопросить его и «взял по делу» всех допрошенных свидетелей, оговорив их... не в соуча­стии, нет — для этого он был достаточно умен, но в новом аспекте дела получился фон. Фон, объективно способство­вавший хищению, и на этом фоне личность обвиняемого стала маленькой-маленькой, такой крохотной, что приме­нять какой-либо чрезвычайный закон просто было бы не­целесообразным. В то же время и группы, шайки расхи­тителей,— не было…

«Заяц», вместо грозного закона от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года, отделался легки­ми ушибами сто шестнадцатой статьи.

Теперь вспоминая этого типа, а заодно и капитана Грицая, я думаю: станет ли настоящий охотник стрелять в зайца, если тот выкатится из кустов, усядется в деся­ти шагах от стрелка, и будет спокойно ждать выстрела? Нет, настоящий охотник в таких случаях не стреляет, чтобы не потерять всякое к себе уважение...

А следователь, как ни рассуждай о следовательской объективности, всегда немножко охотник...

И я «не выстрелил» но благовещенскому зайцу аре­стом и этапированием.

Я написал Грицаю, что прятаться бесполезно и стыдно, что авария незначительна, жертв нет, убытки невелики, что возможен относительно благополучный исход дела без трибунальской концовки. Советовал немедленно приехать...

И вот в камеру вошел сорокалетний человек с седыми висками и лицом, навсегда обожженным морскими ветра­ми. Хрипловато представился:

— Грицай...

Потом вытащил из кармана старенький, обшарпанный и покрытый пятнами ржавчины браунинг и положил на стол.

— Возьмите, пожалуйста...

Я крепко пожал ему руку.

— Спасибо, капитан. Вы поступили честно и мужест­венно, приехав сюда добровольно. Дома не были?

— Нет. Прямо с вокзала — к вам... Скажите, товарищ следователь, вы мою жену давно не видали? Как она… здорова?..

— Да, все в порядке... Ну об этом мы еще поговорим.

А теперь пойдемте в столовую нашу, пообедаем. Двенад­цать — адмиральский час.

— Позвольте!.. А разве вы меня сейчас в домзак не отправите?

— Да нет, никакой необходимости не вижу.

— А жена писала, чтобы я ни в коем случае не появ­лялся в прокуратуре... что мне грозит, по крайней мере, десять лет... Писала, чтобы я не отлучался никуда из Бла­говещенска. А обедать, спасибо,— не хочу.

— Ну, чего не выдумает насмерть перепуганная жен­щина! — Я развел руками, подумав: поистине нет предела подлости этой бабы!..