Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

едва не убивает ее, а затем воскрешает из мертвых. Раз за разом. Ради удовольствия и забавы, а также ради кое-чего еще, как я предположила. Доминирования и контроля.

– А я думала, Тео в отъезде… – говорю я, стоя на крыльце рядом с Эмили. – В Массачусетсе, на автосалоне.

Она кивает и говорит:

– Так и есть. Был. Вернулся домой вчера вечером, пораньше. Хотя должен был появиться только завтра днем. Это не то, что ты думаешь, – быстро произносит она, как будто одно было причиной, а другое – следствием.

Затем руки ее взлетают к шее, и она прогоняет мне какую-то пургу: мол, потеряла равновесие, полетела вниз по лестнице в подвал, а Тео пытался смягчить падение. Она знает, как я отношусь к этому их обычаю, к этой странной традиции. «Тебе надо уходить от него, если он тебя пугает», – говорила я Эмили не раз и не два, и каждый раз она смотрела на меня с отчаянием и говорила, что никогда не сможет содержать себя без Тео и что Тео может отобрать у нее Тедди. Эмили много лет проработала детской медсестрой, но оставила эту должность, выйдя замуж за Тео, и вскоре у нее истек срок действия лицензии медсестры. Она больше не могла практиковать в качестве младшего медицинского работника.

Однажды я сказала ей, что если она не бросит его, то я вызову полицию.

Эмили раскусила мой блеф.

– Мне еще повезло, что я ничего не сломала, – говорит сейчас она, и я делаю вид, будто этот ее миф о падении по лестнице в подвал меня вполне устраивает.

– И вправду повезло, – говорю я, после чего наступает тишина.

Но Эмили пришла не для того, чтобы поговорить о Тео, а чтобы узнать, всё ли со мной в порядке, потому что в последний раз, когда она меня видела, я стояла в дверях ее дома и рыдала, а Мейси и Тедди наблюдали за происходящим в своих костюмах фокусников.

– Мне очень не понравилось, когда ты вот так взяла и ушла, – говорит она.

В тот же миг до меня доходит, что Ник мертв, что я вдова и что Мейси и Феликс всего в шаге от того, чтобы стать круглыми сиротами.

Кошмары Мейси наполняют мой разум: образ этого таинственного «плохого человека», предположение, что Ник не стал жертвой несчастного случая, а был убит – целенаправленно, со злым умыслом… Но теперь я начинаю думать, что Мейси ошибалась, что Ник и сам был этим плохим человеком: злоупотреблял запрещенными средствами, изменял мне, воровал деньги у моего отца, подумывал о самоубийстве… Как заявляет полиция, Ник сам виноват в своей смерти, хотя даже они не знают, каким образом. В голове у меня вновь и вновь звучат слова детектива Кауфмана, которые подстрекают и мучают меня. «Знаете, что, по-моему, там произошло? Я думаю, что ваш муж ехал слишком быстро и вошел в поворот на слишком большой скорости. Сочувствую вашей утрате», – говорит он, сидя напротив меня и смеясь отвратительным смехом, так что я больше не уверена, что реально, а что нет, что произошло, а чего не происходило. Все, что я знаю, – это что не спала почти две недели и что задавлена печалью, бессонницей и непреодолимым чувством усталости. Все тело у меня болит – физически, морально, эмоционально, – и единственное, чего мне сейчас хочется, – это заползти под одеяло и умереть.

И я внезапно начинаю плакать.

– Что такое, Клара? – спрашивает Эмили. – Что случилось?

Она берет меня за руки, и хотя что-то во мне толкает меня отстраниться и запереться в своем доме в полном одиночестве, я этого не делаю. Приваливаюсь к Эмили и выкладываю ей все, что знаю о той аварии: о том, что, возможно – всего лишь возможно, – это был вовсе не несчастный случай. Рассказываю ей о снах Мейси и о черном автомобиле «Шевроле». Рассказываю о своей встрече с детективом Кауфманом, признавшись, что в тот день ни за какими бананами не ездила, а отправилась прямиком в отдел полиции. Это такое облегчение – произносить эти слова вслух перед кем-то, кто готов слушать! Это как будто избавиться от последствий переедания – есть в этом что-то освобождающее, очистительное, так что, возможно, после этого грандиозного признания я смогу опять влезть в свои узкие джинсы и принять реальность, которая стала моей жизнью. Я рассказываю ей про Коннора, рассказываю про Кэт. Вот только не признаю́сь Эмили ни касательно краж, ни всего прочего, поскольку стою здесь, высокомерно и снисходительно посматривая на синяки, которые Тео оставил у нее на коже своими руками. Эмили сочла бы меня ханжой. Лицемеркой. Ник превратил меня в лицемерку.

Я ожидаю, что Эмили проявит сочувствие и скажет мне, насколько все это ужасно, насколько ей жаль, что все это происходит со мной. Я ищу не жалости, вовсе нет – скорее кого-то, кто выслушает меня, кого-то постарше четырех лет, чтобы разделить со мной этот секрет. Кого-то, кто будет смотреть на меня с пониманием и состраданием, а не так, как смотрел тогда на меня детектив, услышав мою невероятную версию, что Ника убили. Я хочу, чтобы Эмили помогла мне разложить улики по полочкам. Мне нужно, чтобы она сказала мне, что я ошибаюсь насчет Кэт, что в ее отношениях с Ником не было ничего непристойного, что они были просто друзьями – такими же, как мы с Эмили. Я хочу, чтобы она, Эмили, которая стоит передо мной, с ее большими недоверчивыми глазами и отпечатками грубых пальцев мужа на шее, заверила меня, что Ник больше всех любил меня. А не Кэт.

Но Эмили лишь отпускает мои руки.

– Ты же знаешь, что это не может быть так, – говорит она мне чуть ли не обиженно, как будто это она сама и убила Ника. Голос у нее дрожит, а взгляд мечется между ее домом и мной, так что кажется, будто стоит мне моргнуть, как она тут же ударится в бегство. Чуть дальше виднеется ее тихий викторианский дом в стиле королевы Анны, с задернутыми шторами. В восемь утра Тедди наверняка еще спит, завернувшись в простыни, пока Тео собирается на работу.

– И почему же? – спрашиваю я, удивляясь, почему это не может быть так. Ну конечно же может! Голос у меня тоже дрожит, но на сей раз от раздражения.

– Так решила полиция, – растолковывает мне Эмили, как будто полиция – это какое-то всезнающее божество, как будто она никогда не совершает ошибок. – Они сказали, что это был несчастный случай.

– Они просто