Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

это выражение чувств я научилась узнавать, и мое нутро скручивает от нехорошего предчувствия.

– В этом нет нужды. Ее уже нашли.

Жаклин приоткрывает рот, но Шон не дает ей времени высказаться.

– Простите, не хотел делать это здесь… Но, Лэйни, мы нашли ее машину на обочине шоссе за городом. Она сидела внутри, но мы добрались слишком поздно. У нее был при себе пистолет. Твоя мать покончила с собой.

Глава тридцатая

Жаклин на улице, беседует с другим детективом. Мы с Шоном снова остались вдвоем.

– Ты как, в порядке? – спрашивает он. Первая глупость, которую я от него слышу.

– Ты знал?

– О новой семье твоей матери? Конечно, знал.

– Ты понял, о чем я.

Отвечает Шон не сразу, и в моей голове становится душно от самых худших подозрений.

– Если б я знал наверняка, не стал бы выжидать. Арестовал бы ее в мгновение ока, – наконец говорит он. – Конечно, я понимал, что она что‑то скрывает. Поэтому и позволил ей остаться у себя. В конце концов я бы заставил ее все мне рассказать. Но потом ты отправилась на поиски, и она запаниковала.

– Да неужели? Значит, теперь это я виновата?

– Этого я не говорил. Я хотел завоевать ее доверие, или заставить оступиться, или…

– Завоевать ее доверие? Что, заодно и ее трахнул? Господи ты боже…

Я прячу лицо за ладонями. Сейчас я почти испытываю желание избавиться от таблеточного наваждения.

– Нет. Я…

– Просто помолчать не можешь? Пожалуйста!

– Я сделал тебе больно. И я сожалею об этом, но ни о чем другом.

– Ты смотрел на меня иначе, чем кто‑либо еще, – говорю я в свои руки. – Ты смотрел на меня и видел меня. Не Эллу. Не жертву, не какой‑то сломанный цветок, который без истерик и в продуктовый сбегать не способен. Не какую‑то ходячую бомбу замедленного действия, суицидницу под постоянным присмотром санитаров. Настоящую меня.

– Я до сих пор вижу тебя такой.

У Шона все же хватает ума не прикасаться ко мне. Сама не знаю, что будет, если он хотя бы попытается.

– Всю мою жизнь определяли другие люди – то, что они делали или не делали со мной. Я всего-навсего решила, что для разнообразия пора побыть собой. Захотеть чего‑то и добиться, хотя бы разочек. Вот что это было, понимаешь? Я не влюблена в тебя, ничего подобного. И не собираюсь из-за неразделенной любви сводить счеты с жизнью, если хочешь знать. Просто иди и сделай свою работу – найди нам Оливию. А я больше ничем не могу помочь. Хватит с меня.

– Не так‑то это просто. Нельзя просто решить, что с тебя хватит.

– А чего еще тебе от меня надо? – вдруг взрываюсь я. – Я ответила на все вопросы. Я всю душу вывернула наизнанку в поисках хоть какого‑то клочка подавленных воспоминаний, который мог бы оказаться полезен. Винила себя в том, что ничего не могу вспомнить, а оказалось, долгие годы все только и делали, что вешали мне лапшу на уши! Ради моего же блага…

Уже захлебываясь безумным хохотом, я понимаю вдруг, что мои щеки опять мокрые. Недоумевая, вытираю слезы ладонями.

– В общем, знаешь что? Я завязываю. Вернусь в свою квартиру и к своей жизни, пока они у меня еще есть. Видимо, такая жизнь далека от твоих идеалов, но, по крайней мере, она моя.

Еще несколько долгих секунд Шон смотрит на меня, и по выражению лица мне никак не разобрать его мыслей – это лицо снова стало для меня непроницаемым. Или никогда и не было открытым. Я просто воображала себе невесть что – только потому, что именно это хотела видеть. Скорее всего, теперь мне уже никогда не узнать правды.

– Тебе этого действительно хочется? Вернуться в тот притон, на свою так называемую работу в стрип-клубе…

– Я подаю там напитки, – огрызаюсь я.

– Но такими темпами долго не продержишься. Просто продолжай глушить себя химией: избавляйся от чувств, пока их вовсе не останется или пока не устроишь себе передоз. Смотря что случится раньше, верно?

Тишина гулко отдается в моей голове.

– Что?

– Ты правда считаешь меня идиотом?

Я бросаю взгляд на дверь ванной. Безумно хочется сбегать проверить, на месте ли заначка, но я уже догадываюсь, что там увижу.

– Здесь побывала полиция. Мне не хотелось навешивать на тебя дополнительные проблемы, так что да, я обыскал тут каждый дюйм, прежде чем впустить экспертов. Хотя, если задуматься, может, и стоило позволить им найти твой тайник? А что, внушительные запасы. Думаю, потянули бы на статью о хранении с целью сбыта, как считаешь?

– Что ты с ними сделал? – шепчу я.

– Спустил в унитаз. По старинке. Именно поэтому сейчас ты не сидишь здесь в наручниках. Всегда пожалуйста.

– Это дерьмо мне прописали врачи.

Замечание, которое Шон предпочитает не слышать.

– Я все еще предлагаю свою помощь. Несложно устроить тебя в специальную клинику, где действительно помогут, а не просто засадят под замок. Там ты сумела бы навсегда покончить с этой мерзостью…

– Мне не нужна твоя помощь.

– …И не превратиться в итоге в собственную мать.

Я хочу ударить его. Я жажду расправы. Единственное, что сейчас сильнее моей ненависти, – это моя любовь к нему, но ей никак нельзя существовать. Эту любовь следует спрятать, загнать в темный угол и завалить кирпичом как нечто тайное и постыдное. Вроде меня самой. Вроде всей моей жизни.

Стало быть, ненависть.

– Уходи.

– Рано или поздно ты себя доконаешь.

– Думаю, беспокоиться об этом уже поздновато, – роняю я, с презрением удерживая взгляд Шона.

– Только если ты сама в это веришь, – пожимает он плечами и рывком тянет вверх застежку-молнию на своей модной куртке. – Если считаешь, что тебе нечего терять просто потому, что ничего не осталось, тогда мне нечем тебе помочь.

– Так чего же ты ждешь? Проваливай.

И он уходит. Захлопывает дверь с такой силой, что дверная коробка трясется. А я так и сижу на кровати с прижатой к груди простыней, скручиваю ее в руках.

Все жду, что вот-вот кто‑нибудь ворвется – полицейские или Жаклин, которая начнет суетиться вокруг меня, воображая, что способна меня понять, и делая только хуже своими неуместными добротой и состраданием. Но часики тикают, минуты тянутся – ровным счетом ничего не происходит. Когда я на цыпочках подхожу к двери, поворачиваю ручку и выглядываю наружу, в коридоре совершенно пусто.

Я в полном одиночестве.

Глава тридцать первая

Я хорошо умею сидеть совершенно неподвижно, с пустым