Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

За его спиной тикали маятниковые часы. На стенах висели старинные фотографии города в тяжелых рамах. Дверь в зал с утренним буфетом была слегка приоткрыта. На длинном, белой скатертью покрытом столе выстроились в ряд тарелки с сыром и колбасой, мисочки с вареньем и тщательно расставленные корзины с фруктами. Запах свежесваренного кофе и теплых булочек струился наружу и вплетался в аромат накрахмаленного белья, одеколона и роз, расставленных в хрустальных вазах по всему холлу.

Скрипели ступени. Мужчина с родимым пятном спускался по изогнутой лестнице, ведущей к комнатам для гостей. На нем был, как обычно, тот же слегка помятый костюм, неизменно дополняемый ремешковым портмоне на запястье. Поздоровавшись с Хайнлайном, он был почтительно препровожден Кефербергом в буфетный зал. Тот уверил его, что всегда к его услугам, и, закрыв за ним дверь, оставил гостя в покое завтракать.

– Он последний, – вздохнул Кеферберг. – Пожилая супружеская пара из Тюбингена покинула нас вчера. На следующие выходные было три брони, но две уже отменили. Из-за счета… – Он указал на ящик, кашлянул и большим пальцем ослабил ворот рубашки. – За последние три поставки мы так и не рассчитались, я знаю…

– Это не к спеху, не беспокойся, – мягко перебил его Хайнлайн. – Мне известно, что у тебя трудное время, Иоганн. Здесь нужна выносливость, ты ведь сам знаешь. – Он ободряюще кивнул Кефербергу на прощание. – Настоящее качество всегда вознаграждается.

* * *

– У вас найдется минутка?

– Разумеется, – отозвался Хайнлайн, как раз убирая посуду и направляясь к стойке, чтобы приготовить второй эспрессо. Мужчина с родимым пятном сидел на своем обычном месте – за столиком у правого окна – и жестом пригласил его занять стул напротив.

– Паштет сегодня был особенно изыскан, – сказал он, когда Хайнлайн присел. – А филе косули… в чем вы его мариновали? Неужто в джине?

– Не совсем, – улыбнулся Хайнлайн. – В женевере.

– Ах, конечно же! – отозвался гость, с особым нажимом выкатив р, которое задержалось во рту чуть дольше обычного. – Женеверрр! – Покачал своей увесистой головой. – Какой я, однако, глупец…

– Ну что вы, это было…

– Адам Морлок.

– Простите? – Хайнлайн заморгал, сбитый с толку, а затем заметил протянутую к нему руку. – Хайнлайн, – ответил он, пожимая ее. – Норберт Хайнлайн.

– Я знаю, – кивнул тот, кто представился как Адам Морлок. Его ладонь была столь велика, что рука Хайнлайна словно исчезла под его крупными пальцами. – Очень приятно, господин Хайнлайн.

За витриной машины тягуче пробирались сквозь вечернюю пробку. У стоянки такси курили водители, привалившись к капотам своих автомобилей; у стойки возле закусочной галдящие подростки бросались друг в друга картошкой фри.

– Я должен извиниться за вчерашнее, – сказал господин Морлок. – Если я позволил себе лишнее…

– Что вы! – возмущенно запротестовал Хайнлайн.

– Мне не следовало задавать вам тот вопрос.

Снаружи резко взвизгнул клаксон: такси резко затормозило за желтым фургоном «Фольксваген» с распахнутыми задними дверями, припаркованным во втором ряду. Госпожа Лакберг, хозяйка соседней копировальной лавки, выгружала из машины ящики и затаскивала их внутрь.

– Я вмешался в ваши личные дела, господин Хайнлайн, – произнес Морлок. Он извлек из кожаного портмоне несколько банкнот, аккуратно подсунул их под солонку, с кряхтением поднялся и пригладил пиджак поверх своего внушительного живота. – Обычно я так не поступаю. Разве что…

Он взглянул на Хайнлайна проницательными глазами небесного оттенка. Тот вопросительно поднял голову:

– Да?

– Разве что, – повторил мужчина с родимым пятном, Адам Морлок, – меня об этом попросят.

Глава 7

– Et voilà![4] – С изяществом жонглера Хайнлайн поставил тарелку на стол, уложил рядом завернутые в салфетку приборы и чуть подвинул фарфоровую вазочку. – Ваши petits pâtés[5], госпожа Дальмайер!

Пожилая дама с любопытством склонилась над крошечными пирожками, обвернутыми в румяную золотистую корочку, которые Хайнлайн выложил кольцом на листьях зеленого салата с кубиками дыни вокруг маленькой чашечки с желе из шиповника.

– Ах, господин Хайнлайн… – Ее сморщенное лицо внезапно озарилось. – Да вы волшебник!

– Ну что вы, – скромно отмахнулся он. – Все, что необходимо, – это рагу из телятины, артишоки, черные трюфели и капля, – он щелкнул пальцами, – амонтильядо. Кстати… – Хайнлайн насторожился, подался вперед и с видимым изумлением вгляделся в пожилую особу. – Возможно, мне это лишь показалось… но, по-моему, вы с каждым днем лишь молодеете?

– Ах, боже, перестаньте, вы мне льстите, – произнесла госпожа Дальмайер, покраснев до самых корней своих фиолетовых кудрей, хотя подобные речи звучали почти дословно из года в год. – Не смущайте старую каргу такими вздорными фразами!

* * *

За ночь погода резко переменилась. День был прохладен, сквозь свинцово-серое небо мело мелким моросящим дождем, стучащим по витрине. Пока Хайнлайн направлялся к стойке, чтобы заварить для старушки японский зеленый чай, из кухни появился Марвин с полным ведром воды и шваброй, которые он волоком тащил к двери возле винного стеллажа – той самой, что соединяла торговый зал с жилым коридором.

– Н-нужно к-кое-что пр-прибрать, – пробормотал он на вопрос Хайнлайна и безуспешно попытался распахнуть дверь плечом. Когда тот помог парню, ему в нос ударил резкий, едкий запах из коридора – источник которого он вскоре обнаружил под почтовыми ящиками. Судя по тому, что на старых каменных плитах красовалась не только куча, но и изрядная лужа, пес, похоже, избавился сразу от обеих нужд.

– Подожди. – Хайнлайн перехватил ведро, едва ли не расплескав его. – Я сам. А ты, будь добр, принеси мне щетку и совок.

Пусть Марвин и числился помощником, но Хайнлайн не позволил бы, однако, обречь юношу на столь унизительное задание. Поборов подступившую тошноту, он взял швабру. Марвин принес все необходимое, и когда Хайнлайн, побелевший от отвращения, сгребал зловонную массу на совок, где-то наверху захлопнулась дверь – и по лестнице, громыхая тяжелыми ботинками, сошел Никлас Роттман в форменной куртке и со сдержанным презрением, игнорируя и Марвина, и запах, и сам факт того, что Хайнлайн в этот момент стоял на коленях перед пометом.

Вместо этого, приближаясь, он стал жаловаться на шум, доносившийся из квартиры Хайнлайна, – мол, тот мешает его матери насладиться заслуженным послеобеденным отдыхом.

– Мой отец плохо слышит, – объяснил Хайнлайн, все еще стоя на коленях. – Поэтому радио должно играть с определенной… громкостью.

– Под это треньканье мама и глаз сомкнуть не может!

– Это классическая станция, и я не стал бы называть это…

– Это раздражает!

Роттман встал перед Хайнлайном, расставив ноги и выставив вперед грудь, не скрывая своей враждебности. Хайнлайн выпрямился, высыпал содержимое совка в ведро и с трудом подобрался к вежливому заверению, что обязательно позаботится о громкости.

– Должного порядка, в конце концов,