Другая Эмили - Дин Кунц
— Были ещё?
— Только те двое. Я ж сказал.
— Вы уверены, что никого не забыли?
— Я помню только несколько имён, Дэйв. Какие-то лица. Но число я помню как следует. Число мучает меня — весь вред, что я натворил, все семьи, чьи сердца я разбил. У Эмили была семья?
— Только мать.
— Ты когда-нибудь говорил её матери, как ты драл кинозвезду, пока Эмили ехала по дороге одна?
Дэвид глубоко вдохнул, и грудь заболела от воздуха, хлынувшего внутрь.
— Нет. Не говорил. Не мог.
— А надо бы, Дэйв. Надо бы сказать её матери. Одну вещь я усвоил: признаться — оно хорошо. Признаёшься, вместе хорошенько поплачете — и всё, оно позади. Скажи её матери, Дэйв, и тогда ты не будешь вечно рвать себя из-за этого.
66
Белая птица улетела с высокого окна.
Собирая фотографии, чтобы убрать их, Дэвид задал Ронни Ли Джессапу последний вопрос.
— Были ли женщины, которым удалось сбежать?
— Не из дома, не при том, как крепко я свою площадку смастерил.
— Я про то, когда вы пытались их похитить.
— Двое. Одна ушла начисто. Но я был в маске, так что описать меня не смогла. Сочная была. Я всё думал о ней — какая она будет сочная, мокрая. Ну, сам понимаешь. Она чем-то походила на твою кинозвезду. Я выждал, вернулся через полгода — и во второй раз взял её как следует.
— А другая?
Джессап поморщился.
— Гадкая была сучка. Нехорошо так говорить, но правда. Не леди, нет. Пока я не успел пустить в ход хлороформ, у неё оказалась монтировка — махнула по мне, пару рёбер сломала. Меня это взбесило. У старины Ронни раньше характер был, когда какая сучка начинала отбиваться. Не горжусь, но правда. Мы с ней сцепились быстро и крепко, и мне пришлось пырнуть её ножом несколько раз. После этого она уже не стоила того, чтобы тащить её домой.
— Вы оставили её умирать?
— Я не оставил её умирать. Она уже была мёртвая.
— Когда это было?
— Давно. Дневника я не вёл, Дэйв.
— Это могло быть десять лет назад?
Тяжесть печали вытянула черты лица Джессапа.
— Думаю, раньше чем десять. Я в эту игру двадцать лет играл. Хотел бы сказать — десять, хотел бы сказать тебе, что это была твоя особенная девчонка, чтобы ты успокоился.
Когда Дэвид уже собирался задвинуть в конверт последнюю из десяти фотографий, Джессап сказал:
— Подожди. Покажи её ещё раз.
Дэвид поднял фотографию.
Разглядывая лицо Эмили, Джессап мало-помалу нахмурился.
— У неё, может, была такая маленькая штука на шее… кулончик?
— Она носила золотой медальон.
— Какой он был?
— В форме сердца, с редким красным бриллиантом в оправе. Я заказал его специально для неё. Если открыть медальон, внутри был закреплён золотой шип.
— Шип — потому что у тебя фамилия Торн. Очень нежно, Дэйв. Прямо моё собственное сердце трогает.
Он закрыл глаза и свободной рукой принялся массировать кончиками пальцев лоб, словно подталкивая всплыть утонувшее воспоминание. Когда он опустил руку и открыл глаза, он сказал:
— Я медальон ни разу не открывал. Я никакого шипа не видел. Твою Эмили я не очень-то помню — больно уж характерная была. Из тех, что одна только беда. Я не успел как следует ею попользоваться, прежде чем убил.
Он встретил взгляд Дэвида.
— Думаю, они найдут её в той тайной комнате. Твой покой близко, Дэйв. Тебе больше не надо рвать себя. Как только они найдут её и ты узнаешь — всё, можно с этим покончить, жить дальше, быть счастливым… и счастливым так, как ты и не ждёшь, что когда-нибудь сможешь.
67
Дэвид чувствовал себя выжатым. Ему казалось, он должен хотеть убить Ронни Джессапа, но эта ненавистная тварь больше его не волновала. Даже если бы за дверью с окошком не было охранника, который наблюдает за ними, даже если бы Дэвид мог сделать это и уйти безнаказанно, он не совершил бы здесь насилия. Он не верил, что убить это чудовище было бы неправильно, хотя самые высокопоставленные чиновники штата, всё более и более возмутительно изображая добродетель, могли бы приравнять такую казнь к преступлениям Джессапа. К тому же Ронни, когда-то бывший исполином ужаса, теперь стал пустым сосудом, дрейфующим по течению, и таким останется до конца своей жалкой жизни. Ударить по нему означало бы не больше чем вульгарную, жалкую попытку оправдать самого себя — тогда как оправдывать себя он не имел никакого права.
Когда Дэвид застегнул застёжку на конверте, набитом фотографиями, Ронни Джессап сказал:
— Когда они откроют ту комнату, Дэйв, когда найдут тех хорошеньких девочек, ты не дай им забрать и похоронить твою Эмили. Она может выглядеть мёртвой, и по каким-то меркам она и правда может быть мёртвой, но на самом деле она не мертва — не навсегда.
Дэвид поднялся.
— То, что я говорил про то, что всех этих красавиц можно вернуть к жизни электричеством, — это было полное дерьмо, Дэйв. Ещё одна штука, чтобы закон подумал: «по причине невменяемости». Ни один суд не станет слишком жёстко обходиться со стариной Ронни, если я не отличаю выдумку от правды, если верю, будто вся эта электрическая хрень из фильмов про Франкенштейна — правда.
Дэвид смотрел на него сверху вниз.
— Но ни одна из этих девчонок не совсем мёртвая. Они сохранены, как окорока или колбасы или консервированные груши — как что угодно в супермаркете: не испорчены и не увяли, сохранены древними химическими формулами, кремами и эликсирами жизни, которыми я натирал их хорошенькие тела и делал уколы. Но это ещё не всё.
Он улыбнулся и покачал головой, довольный собой, гордый своими достижениями. Его мягкий, музыкальный голос мог бы очаровать слушателя и заставить поверить хоть на малую долю даже самым нелепым его утверждениям.
— Самые мягкие кремы и сильные эликсиры по древним формулам — но там ещё и большая магия, Дэйв. Настоящая магия.
Дэвид поднял взгляд на высокое окно, откуда улетела белая птица. Крылатый наблюдатель не вернулся. Дэвид не верил, что он вернётся — даже если он простоит там до конца жизни, высматривая его.
— В той глубокой тайной комнате есть настоящая
