Другая Эмили - Дин Кунц

убивал их слишком быстро после того, как приносил домой, если не успевал как следует ими попользоваться, я их так хорошо не помню — хоть бы и выглядели они прекрасно. Но когда они откроют ту нижнюю комнату, мистер Торн, они узнают, потому что я написал имя каждой хорошенькой девочки на плите, на которой она лежит завернутая, чтобы я мог воскресить их в зависимости от того, на что у меня будет охота.

Джессап снова обратил внимание на конверт.

Хотя Дэвид расстегнул застёжку, он не вынул десять фотографий.

— В прошлый раз вы сказали мне, что были и другие — помимо двадцати семи из вашего признания.

— Это чистая правда.

— Если окажется, что Эмили Карлино нет в той нижней комнате, могла ли она быть среди тех убийств, в которых вы не признались?

— Нет.

— Как вы можете отвечать так быстро? Память у вас уже не та, что прежде. Вы сами мне это говорили, Ронни.

Когда убийца поднял глаза, взгляд его стал куда жёстче и острее, чем прежде.

— Она никогда не была одной из тех других — и это всё, что я скажу.

— Сколько было этих других?

— Она не была одной из них.

Пора давить. Хватит играть по правилам Ронни.

— Я сейчас в очень плохом месте, Ронни, в отчаянном месте. У меня нет времени фехтовать с вами. Если вы хотите эти дополнительные пятьсот каждый месяц — чёрт, если вы вообще хотите продолжать получать первые пятьсот каждый месяц, — вы должны рассказать мне всё, ничего нельзя утаивать. Я на пределе, я стою на уступе, над обрывом, и я больше не собираюсь терпеть ваше дерьмо. Не могу. Простите, если это вас злит или задевает ваши чувства, но так оно и есть. Кроме двадцати семи — сколько было других?

Кровь прилила к лицу Джессапа, хотя губы его побледнели. Он разозлился. Но злость была не чистой — в ней было примешано что-то ещё, чего Дэвид не мог распознать. С явной неохотой Джессап сказал:

— Двое.

— Двое — помимо двадцати семи.

— Да.

— Они мертвы?

— Да.

— Одна из них — Эмили Карлино?

— Нет.

— Кто они были?

Джессап закрыл глаза. Стиснул челюсти. В висках стала заметна пульсация. Когда он заговорил, в голосе не было злости — только жалость к самому себе.

— Вы меня тут позорите.

Недоверчиво Дэвид спросил:

— Как это — позорю?

Джессап, качая головой, ничего не ответил.

Дэвид вынул из конверта десять фотографий Эмили и разложил их на столе лицом к убийце. В дополнение к двум, что он приносил раньше, включая снимок, где она в бикини, он выбрал ещё восемь — тех, которые, как ему казалось, передавали её обаяние, её тепло, ум, светившийся в ясности её глаз, характер, видимый в прямоте взгляда, и ту нежность, которая сделала бы её для какого-нибудь ребёнка любимой матерью.

— Сейчас, Ронни, я сделаю то, за что мне будет стыдно — я опозорю себя. Я распахиваю перед вами сердце, чтобы вы увидели, каким тупым, лживым, эгоистичным говнюком я был. Я даю вам это — я знаю, такое вам нравится. Я знаю, вас заводят чужие страдания. Так вот, я отдаю это вам — а взамен вы рассказываете мне, чего именно вы стыдитесь, что именно мешает вам отвечать на мои вопросы так полно, как мне нужно.

Джессап открыл глаза и пробежал взглядом по фотографиям, разложенным перед ним. Его яркие пуговичные глазки теперь были полуприкрыты, а язык медленно двигался между губами, как у ящерицы с разжиженной кровью, томящейся под палящим солнцем.

— Видите эту женщину, Ронни?

— Ту, настоящую красотку, что вы мне уже показывали. Вот это девчонка, мистер Торн.

— Эмили Карлино. Я любил её, Ронни. Любил больше, чем могу выразить словами, любил куда сильнее — даже сильнее, чем тогда понимал. Я обожал Эмили. Она была не только самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел, — она была ещё и лучшим человеком, какого я когда-либо знал. Честная, заботливая, добрая до костей. Она делала меня цельным. Мы были вместе больше пяти лет, и я ни разу ей не изменил, даже не думал об измене, у меня не было ни малейшего желания — а потом я изменил.

65

Подняв лихорадочно блестящие глаза от фотографий, Ронни Джессап сказал:

— Изменил ей? С кем? Она знала? Она плакала?

— Заткнись, Ронни. Просто заткнись и слушай. Я расскажу по-своему — это моя маленькая прогулка по Аду. У неё была хорошая подруга, жила в Сан-Луис-Обиспо. Звали Нина. У Нины вдруг заподозрили рак — такая же молодая, как Эмили, всего двадцать пять, и она до смерти боялась. Эмили хотела поехать в Сан-Луис, быть с Ниной во время обследований и диагностической операции — всего четыре-пять дней. Она хотела, чтобы я поехал с ней, поддержал её, чтобы она сама могла как можно лучше поддерживать Нину. Обычно я бы поехал. Мы везде ездили вместе, везде. Там всего-то, может, двести пятьдесят миль вверх по побережью. Но на этот раз было другое… обстоятельство.

Джессап мудро кивнул и, приоткрыв свои надутые губы, сказал:

— У тебя была другая девка, которую ты хотел трахнуть. Скажи кто, мистер Торн. Эмили её знала? Это была ещё одна подружка Эмили? Ты трахнул одну из её подруг?

Дэвиду хотелось ударить его в лицо, но он заслуживал это поношение, от кого бы оно ни исходило — даже от этого чудовища. На мгновение он не смог продолжить.

Свободной рукой Джессап развернул одну из десяти фотографий так, чтобы Эмили смотрела на Дэвида, но Дэвид не мог на неё смотреть и всё же доводил рассказ до конца.

— Я написал сценарий по своему первому роману. Фильм был в предпроизводстве, почти готовились начать съёмки. Мне казалось, это такое большое дело. А это был всего лишь фильм. Ничего такого, что имеет значение — не в долгую. Некоторые актёры хотели поговорить со мной о своих ролях. Иногда, если режиссёр — просто снимальщик, если его интересует только картинка, актёры хотят разговаривать со сценаристом. Я мотался в Лос-Анджелес и обратно. В основном — из-за исполнительницы главной роли. Она была всего на несколько лет старше меня, но огромная звезда, красавица. Она сначала чуть-чуть ко мне клеилась. Потом — уже не чуть-чуть. Я знал… знал, что могу