Другая Эмили - Дин Кунц

Он вынул смартфон из кармана куртки; связь с миром снова была в руке, и он был уверен, что звонит Мэддисон. Однако это была его редактор из Нью-Йорка, Констанс: она сообщала, что ему только что выслали по электронной почте первые гранки следующего романа и что у него есть две недели, чтобы их прочитать и исправить любые ошибки, допущенные при верстке.

Он заставил себя присесть на край кровати и болтать с Конни пятнадцать минут — как они часто делали. Либо он звучал не так подавленно, как чувствовал себя на самом деле, либо она не уловила глубинного течения уныния под его бодрой болтовнёй.

Когда они отключились, Дэвид набрал номер телефона, который дала ему Мэддисон. Его сразу переадресовало на голосовую почту, и он оставил сообщение.

— Я растерян. Я не понимаю. Позвони мне.

Снова оказавшись на кухне, он перечитал её записку — в третий раз. Его не тревожило предупреждение об опасности для него. Он был одержим мыслью о том, что она, должно быть, находится под чьей-то жестокой властью — Корли или тех, кому служил Корли, — и её используют так или иначе.

Мне нужно их убедить, договориться.

Сердце будто сдавило изнутри грудиной — словно чувство собственной несостоятельности, опустившееся на него, имело настоящий, давящий вес.

Он снова ей позвонил — и снова попал на голосовую почту.

— Растерян — слово не то, Мэддисон. Я опустошён, я потерян, и мне страшно за тебя. Я люблю тебя. Какой бы ни была твоя ситуация, я знаю: я могу помочь. Дай мне шанс помочь. Пожалуйста, пожалуйста, позвони мне.

Больше часа он беспокойно кружил по дому, будто мог наткнуться на что-то ещё, что она оставила — помимо записки, — на какую-нибудь загадочную улику, которая при должном изучении откроет ему правду о ней больше, чем он успел понять до сих пор. Он переходил от окна к окну и смотрел на день, но день не давал ему ничего — даже утешения привычностью. Улица, соседние дома и дворик между его домом и гаражом казались пронизанными тонкой, но тревожной странностью. Одну за другой он вытаскивал с полок книги в кабинете, напряжённо всматривался то в страницу здесь, то в абзац там — и ставил обратно, не помня ни слова из прочитанного.

В конце концов, когда Мэддисон так и не ответила на его звонки, в нём поднялось негодование — ощущение праведной обиды; оно превратилось в раздражение, а раздражение выросло в злость. Он зашагал в спальню и уставился на кровать, которую они делили. Она скрывала от него правду о себе — и она ушла от него. Он не мог вынести мысли о том, что будет спать на простынях, в которых сохранился хотя бы слабейший запах её тела. Он сорвал постельное бельё и отнёс в прачечную, затем бросил всё в стиральную машину.

Но негодование, раздражение и злость были не настоящими — лишь выдуманными чувствами, маской, чтобы спрятать от самого себя боль и страх. Он не мог долго держаться за эту фальшивую правоту.

Он снова хотел ей позвонить, но остановился, так и не нажал «Вызов». Она просила терпения и веры. Он был ей должен не меньше.

Он распечатал гранки будущего романа, которые Конни прислала раньше. Но сосредоточиться на тексте не смог.

В 3:20 — хотя он редко пил до ужина — он открыл бутылку каберне совиньон, налил щедрый бокал и нашёл утешение в мягкости этого вина.

Он решил: утром, если так и не услышит от неё ничего, он поедет к дому на Рок-Пойнт-лейн. Если его жизнь и вправду под угрозой, опасность, вероятно, там будет выше, чем где бы то ни было, — но сейчас он был в настроении ходить по карнизам и по канату.

Когда он бывал в Нью-Йорке, компания, следившая за этим домом, забирала его почту из ящика у дороги и раз в неделю пересылала ему. Но сейчас забирать почту должен был он сам — и он не делал этого последние несколько дней. Среди конвертов, которые он принёс из ящика, оказался один от Ронни Ли Джессапа, отправленный из государственной тюрьмы Фолсом; на нём стоял штамп-предупреждение о том, что содержимое — от заключённого учреждения максимальной безопасности.

По почтовому штемпелю выходило, что письмо отправили в пятницу в 5:00 вечера — в тот самый день, после обеда, когда Дэвид навещал Ронни. Он сел за кухонный стол, чтобы прочитать.

Дорогой мистер Торн,

С тех пор как вы ушли несколько часов назад, случилось кое-что, что меняет моё мнение. Если вы приедете к старине Ронни, мы, может, сумеем кое о чём договориться, и я скажу вам то, что вы так сильно хотите узнать. Надеюсь, у вас всё хорошо, вы счастливы и так далее. У меня всё нормально, но не так радостно, как обычно.

Ваш друг,

Ронни Ли

Дэвид позвонил своему контакту в Фолсоме и сумел договориться о визите на десять утра в четверг. Потом он забронировал местный рейс до Сакраменто на среду после обеда — на следующий день.

Дом на Рок-Пойнт-лейн придётся отложить. Он годами пытался добиться от Ронни Джессапа, чтобы тот раскрыл, где спрятал четырнадцать пропавших женщин, которых убил и чьи тела сохранил каким-то тайным, почти мистическим способом мумификации. Нужно было ухватиться за эту возможность — пока убийца снова не передумал.

59

Ваза с розами, которые купила Мэддисон, по-прежнему стояла на столе рядом с тремя свечами в подсвечниках из огранённого хрусталя.

Дэвид разогрел в микроволновке оставшиеся tortellini alla panna, морковь с тархуном и цветную капусту по-сицилийски — всё это Мэддисон приготовила накануне вечером. Всё было вкусно, но даже если бы еда за день утратила свежесть, он всё равно ел бы с удовольствием, потому что она сделала её своими руками, и это позволяло ему чувствовать её близость даже в её отсутствие.

Пока он ел и потягивал каберне, он разглядывал фотографию амулета, наполненного кровью, висевшего на золотой цепочке в спальне Мэддисон в доме на Рок-Пойнт-лейн; снимок он напечатал раньше на глянцевой фотобумаге.

С той минуты, как он увидел этот странный кулон над её кроватью — вчера, — он не давал ему покоя, потому что будил в памяти отзвук, словно резонировал с каким-то событием в прошлом, которое он никак не мог вспомнить.