Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
— И все-таки… Адреса, телефонные номера… Блокнот…
— Блокнот! — махнула пренебрежительно Петранка. — Это для него неслыханной расточительностью было бы. Если ему приходилось что-то записывать, то он это делал на трамвайном билетике. Однако, — она застыла, — подождите… Подождите! — она стала быстро перебирать кассеты на полке, вынула одну из них, посмотрела на нее на свет и вставила в магнитофон. — Вот… совсем случайно он мне оставил.
— Эту кассету?
— Нет, подождите, — она нажала на кнопку, и в комнате загремел вялый, но довольно энергичный, подчеркивающий каждое слово мужской голос: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…» Послышался шум, затем тихая музыка…
— Что это? — от волнения я потерял голос.
— Это его голос.
— По какому поводу записано?
— Без повода. Наверное, не знала, что делать, и записала его. То, что вы услышали, — одно из любимых изречений, когда, по его мнению, его за дурака принимали.
— И вы тоже так к нему относились?
— Он очевидно так думал. Ему не верилось, что я замуж за него не собираюсь.
— Наверное, вы очень дорожите этой кассетой? — спросил я несмело, взгляд девушки был несколько недоуменным, и я уточнил. — Все-таки, это единственная вещь, которая от него у вас осталась.
— Я забыла про нее, — ответила Петранка. — Да и не хочу вспоминать о потерянном времени. Все равно, что у тебя было желание пойти куда-то, чтобы посмотреть что-то прекрасное, ты так долго шел и наконец — ничего…
— А вы мне дадите эту кассету?
— Что мне жалко что ли… Вот, возьмите и другую, с вашей записью…
— Благодарю, — с трудом я поднял руку, чтоб сунуть их в карман. Воздух словно был из жести, я едва преодолевал его сопротивление. Еще минуту побыть мне здесь, в этом девичьем уюте, — подумал я, — и с этими яствами в желудке и уснул бы сразу». Но все-таки неприлично сразу уходить. «Напился, наелся, и сразу смываться, — тоже нехорошо…» Петранка будто ощутила мои терзания.
— Вы… только ради него пришли ко мне? — спросила она.
— Нет, конечно, — попробовал я убедить ее взглядом. — Не только ради него…
— Это уже кое-что, — грустно улыбнулась она.
— Я не раз собирался вам позвонить, — начал я скороговоркой, но задохнулся. — Даже позавчера… когда вам на работу звонил… я вообще не знал, что Жоро был вашим знакомым. Мне просто было приятно.
— Это правда? — неуверенная улыбка украсила ее лицо, оно похорошело, а в глазах ее, мне так показалось, появились предательские капельки…
— Я это вам честно говорю! Мне так хорошо было, что даже испугался… И поспешил положить трубку.
— Почему? — проплакал ее голос.
— Я испугался за себя, что могу поддаться искушению. У нас обычно так получается… Без ног остаешься от беготни, а если поддашься искушению свернуть в отрадный уголок, потом тебе еще сильнее придется бегать. А я больше не могу… Никаких сил не осталось. И не так уже я молод.
Слова эти застряли у меня в горле. Воздуха, наполняющего легкие, оказалось недостаточно, чтобы вытолкнуть наружу.
— Ну, мне пора, — только это я смог выдавить из моего горла.
— Это невозможно, — покачала она головой.
Я пожал плечами: «Почему?»
— Не продержитесь долго на ногах…
— Такси…
— И до такси вам не дойти.
— А я попробую…
— Останьтесь у меня, — проплакала она. — Я на кухню пойду. Но буду знать, что вы здесь, что существуете… что все это правда.
— Не навоображали ли вы слишком много? — язык мой стал толстым, и в этот миг я понял, что засыпаю. Голова опустилась, я вздрогнул. Девушка придерживала меня за плечо, чтобы я не стукнулся лбом об стол.
— Вот, — она улыбнулась мне.
— Телефон… — захрипело мое горло.
Я смотрел на нее угрожающе, готов был даже возненавидеть ее только за то, что она внушала мне, что сейчас у меня другого выхода нет. Тем более, что она была права.
Она подала мне телефон, наклонилась ко мне и мстительно жуя слова, со слезами в голосе спросила:
— А вам запрещают?
— Я… — я напрягся, — мне надо быть там…
И пока я набирал номер такси, в моем сумрачном сознании словно зигзагом далекой молнии блеснуло: «Ну, а если что-нибудь с Иво… сейчас… и трезвонят дома… меня там нет… Господи!» Я знал, что из себя представляет этот полуночный угрожающий телефонный зуммер. Знал также, что если бы я находился сейчас дома, и меня бы вызвали этой ночью, я все равно был бы не в состоянии добраться до больницы. Знал, что я труп. Настоящая тряпка. И несмотря на все это, я подал трубку девушке и кивнул ей: «Давай!»
И на этом лента моих воспоминаний обрывается.
15
Мальчик появился неожиданно, быстро, словно пуля. Одна штанина его пижамы болталась пустой, однако, он так стремительно летел на своих костылях, так неустанно ходил по садику, что его пустая штанина казалась лишь недоразумением…
Я гулял с Иво, катая его в коляске, и ждал машину. Мне предстояла командировка — я так давно не бывал в командировках.
После того, как сын успешно вышел из трехсуточной комы, все сестры и врачи удивленно смотрели на него. По всему было видно, что он опроверг их прогнозы. Они были очень внимательны с ним. «Теперь тебе остается бросится бежать по коридорам, — смеялись они, — а нам-то за тобой не угнаться». Они смеялись, но я был убежден, что это скоро случится, что мы вернемся домой, забудем этот выскобленный до бела мир больницы. Потом Иво сам будет приходить на диализ, как все остальные больные, вернется к жизни…
Много раз я просил его встать, выпрямиться и сделать всего несколько шагов. Но он лишь кивал головой, не желая показать необъяснимый ужас в его глазах: «Лучше быть целым в коляске, чем на земле со сломанными костями…»
Напрасно я его обнадеживал.
Мы с Иво сидели в больничном саду и наблюдали за мальчиком, который буквально летал на своих костылях. Калека, он был прекрасным в своем неукротимом стремлении жить: тело его струной вытягивалось и так выбрасывалось вверх, словно он собирался перепрыгнуть через ограды больницы. И ни на миг не останавливался. В этот ранний утренний час, когда больница только пробуждалась, он мстил ей за свое несчастье, за отчаяние, за те дни и ночи, когда тело его корчилось от боли.
Мы оба наблюдали за мальчиком с молчаливым восхищением. Мне хотелось предложить сыну: «Давай и мы!» — однако я боялся произнести эти слова. Вцепившись в ручки кресла, сын приподнимался, увлеченный напористым бегом мальчика, машинально
