Я во всем виновата - Элизабет Кей

и падающими солдатами. Впрочем, были там и каракули, слова, нацарапанные толстой черной шариковой ручкой, предложения, перечеркнутые жирными, гневными линиями, скомканные и надорванные листы.

А затем из рюкзака выпал маленький блокнот в розовой блестящей обложке, заложенный радужной ленточкой. Я немедленно открыла его и узнала почерк Эмбер.

Четверг, 16 августа.

Три дня тому назад.

Это был дневник.

Вот только моя кузина не вела дневников и утверждала, что это глупость.

Я принялась читать.

Джесс хочет и дальше придумывать испытания. Мне не нравится эта идея, потому что она заставила меня есть собачьи какашки. Фу, гадость. Но я решила играть со всеми. Лидия подбивала Пейдж пойти в пещеру на пляже одной, но я знала, что она не согласится. Слишком далеко и слишком страшно. Вместо этого мы играли во что-то другое. Уверена, завтра Джесс снова выдумает какое-нибудь глупое задание на смелость.

Это действительно был дневник, вот только фальшивый. Она написала его позже и написала свою выдумку, а не реальность.

Я не могла поверить своим глазам.

На столике лежали сигареты. Тетя положила их в маленькую керамическую мисочку, которую использовала как пепельницу, пока писала, свернувшись в кресле.

Рядом с пачкой лежала желтая зажигалка. Я взяла ее.

Мне никогда раньше не приходилось пользоваться зажигалкой, но я видела, как тетя проводила большим пальцем по колесику, и появлялось пламя. Я повторила это движение. Раздался тихий щелчок, но огонька не было. Попробовала еще раз. Потом наконец-то появилась маленькая искорка. Я продолжила. Получился огонь.

Я могла бы сказать, что сделала это почти бессознательно, но это была бы неправда. Я обещала тебе быть честной и хочу сдержать свое обещание. Я взяла с пола один из листов ее проекта. Мне хотелось увидеть, как он горит. Я поднесла зажигалку к краю листа и благоговейно наблюдала, как пламя ползет по нему, как белая бумага становится серовато-черной, как огонь подбирается к моим пальцам.

Я огляделась в поисках миски или мусорного ведра и в результате бросила пылающий лист в камин.

Это было приятно. Мне нравилось, что я уничтожила что-то важное. Я чувствовала себя оправданной. Я уничтожила всего-навсего ее работу, а она уничтожила связь между нами.

Я подожгла еще один лист, дала ему догореть, бросила.

Еще один, еще, еще. Аккуратно исписанные листы, лежавшие на столе. Мне было плевать. Мне нравилось смотреть, как они тлеют. С каждой страницей мой гнев понемногу угасал. Я успокаивалась, глядя на красно-желтое пламя, чувствуя, как жар подкрадывается к моим рукам. Мне было хорошо, пока я одну за другой скармливала страницы огню, бросала их в камин и смотрела, как они трепещут, разбрасывая искры, распадаются на кусочки, чернеют и исчезают.

Я посмотрела вниз. Кажется, стопка страниц уменьшилась вдвое.

Где-то внутри зашевелилось чувство вины, и я остановилась. Сунула оставшиеся листы обратно в рюкзак, пнула его под диван.

Блокнот – дневник – я оставила на видном месте.

Меня накажут. Я в этом не сомневалась.

Эмбер проснется следующим утром, по-прежнему жестокая и думающая только о себе. Спустится вниз, как и почти каждое утро, совсем рано, когда солнце только-только покажется из-за горизонта. Увидит блокнот и удивится, почему он не спрятан. Потом вытащит рюкзак из-под дивана и возьмет несколько чистых листов бумаги. Ей понадобятся черновые заметки с исходными данными эксперимента. Она усядется на диван, положив чистые листы на толстую энциклопедию в твердом переплете, и начнет писать. Она не заметит, что рюкзак стал легче. Она не заметит, что страниц меньше, чем накануне вечером.

Потом она поднимет взгляд и увидит что-то белое в камине. Она отложит книгу, потянется к каминной решетке и почувствует кончиками пальцев пепел, такой мелкий, что он кажется почти влажным. Она вытащит клочок бумаги и узнает свой почерк. Она перечитает свои собственные слова.

Я использовала несколько пакетов разного размера

эксперимент. Я вырезала круги из каждого

диаметра циркулем

отверстие в верхней части каждого, чтобы

Она поймет, что это ее проект, ее путь на свободу, и сердце заколотится у нее в груди. Она начнет панически задыхаться. Задрожит в ярости, понимая, какая часть ее жизни обратилась прахом, и понимая, что это было сделано намеренно. Она всегда так гордится своей рациональностью, спокойствием, рассудительностью даже в самых жутких ситуациях, но этого ей не выдержать. Она зарыдает, как ее младшая сестра накануне. Дико, отвратительно завоет.

Она поймет, что это я.

Я выключила свет и поднялась в спальню.

Я внезапно проснулась и напрягла слух, ожидая, что крик накроет меня, отрезав от остального мира. Я прислушалась – он должен был быть высоким, диким и невыносимым, – но крика не было. Вместо него я услышала треск и шипение. Я открыла глаза и ничего не увидела. Меня окутывал густой серый туман.

Я услышала громкий, резкий треск дерева и села.

Повернувшись, я увидела, как что-то яркое вырывается из камина. Трещало пламя, а серый туман был дымом. Я поняла, что дело плохо. Дым рванулся в грудь, обжигая легкие. Я не могла понять, что делать дальше. Протерла глаза и закашлялась. Я понимала, что ночь, что все спят и что коттедж горит.

Меня учили бояться. Мне говорили не подходить слишком близко к качелям, не переходить дорогу на красный свет, держаться подальше от кастрюль на плите и мужчин в плащах. Меня тоже защищали.

Став матерью, я делаю то же самое. Защищаю сына, пытаясь поддерживать в нем веру, что он всегда будет в безопасности, инстинктивно хватаю его маленькую ручку, когда мы ступаем на эскалатор, иду за ним по лестнице на случай, если он споткнется, отдергивая его в сторону, чтобы на него не наехал велосипедист на тротуаре. Я хочу, чтобы он знал, что опасности существуют, но я не хочу, чтобы он оказался в опасности. Теперь я знаю, что мои родители делали то же самое для меня – предупреждали, но защищали. Я ничего не знала о жестокости мира. Несколько секунд я сидела в кровати, ожидая, что кто-то придет и спасет меня, защитит, как всегда бывало раньше.

Я ждала маму.

Я спрыгнула с верхнего яруса, и пол обжег мне ноги. Думаю, именно шок наконец-то привел меня в чувство. Я была одна. Я не знала, придет ли кто-то на помощь. Пришла беда, и я оказалась одна.

Глава 35

Из камина вырывались длинные языки трещащего пламени. Жар обжигал голую кожу, кусал ноги. Я прыгнула на нижнюю кровать и начала трясти сестру.

– Пожар! – заорала я.

Хотя нет, не заорала. Голос был хриплым, слабым,