Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

Я отправляю дочку в соседнюю комнату к телевизору, чувствуя себя как-то спокойнее, когда к нам присоединяются дурашливые голоса Губки Боба и его дружка Патрика. Я нечасто позволяю Мейси посмотреть «Губку Боба», но сегодня она это заслужила. Выпускаю Харриет на улицу, позволяя ей побродить в пределах штакетного забора из красного кедра, пока ветер не принес летнюю грозу, а затем возвращаюсь в дом, чтобы убрать посуду со стола и поставить ее в раковину. Весь день синоптики предупреждали о неминуемом приближении грозы с интенсивными электрическими разрядами, проливным дождем и градом. Сам день был биполярным: солнце, затем облака, солнце, затем опять облака, как будто никак не мог определиться. Гроза еще не началась, но уже приближается.

Я опять беру свой телефон и ноутбук и принимаюсь за работу.

Первый телефонный звонок, который я делаю, – в компанию по страхованию жизни. Я не знаю, как в таких случаях полагается действовать. Это я должна позвонить им в случае смерти застрахованного или они сами позвонят мне? Нужно ли подавать заявление или они просто знают, что Ник мертв? Читают ли они некрологи и извещения о смерти? Задаюсь этими вопросами, понимая, как по-дурацки это звучит, и все же размышляю об этом. Когда родилась Мейси, Ник оформил на себя полис пожизненного страхования на случай смерти, назначив меня в качестве основного выгодоприобретателя, а моего отца – в качестве второго. Мой отец также должен был получить наших детей, если нас с Ником вдруг обоих не станет. Ник застраховал свою жизнь, потому что хотел быть уверенным, что я не пропаду, если с ним что-нибудь случится, и этот полис был вторичным по отношению к тому, который требовался при оформлении кредита на осуществление стоматологической деятельности. Это были два разных полиса, чтобы не было никакой бюрократической волокиты, если мне вдруг когда-нибудь понадобится получить доступ к средствам.

И вот я нахожу эти документы и указанный в них бесплатный номер телефона – отчаянно нуждаясь в этих страховых деньгах, чтобы покрыть растущие счета, заменить вышедший из строя кондиционер и многое другое, – и звоню в страховую компанию. Отвечает какая-то женщина, и я сообщаю ей, что мой муж погиб и что мне нужен доступ к его средствам по страхованию жизни. В моих устах это звучит настолько холодно и бездушно, что я сразу понимаю, почему супругов первыми допрашивают по делу об убийстве, когда оформлено страхование жизни. Насколько это легко – убить свою вторую половину, а потом нажиться на этом? Я уверена, что по телефону для этой женщины все выглядит так, будто меня интересуют только деньги. Я хочу рассказать ей про кондиционер и о том, что он не работает, о процентах, которые быстро накапливаются на моей кредитной карте после покрытия расходов на похороны Ника. Хочу рассказать ей о своей семье, о своих детях, о четырехлетней Мейси и новорожденном Феликсе, чтобы она поняла, что я не настолько бездушная и алчная, какой могу показаться по телефону. Я хочу сказать ей, что у меня есть дети – семья, которую я должна содержать.

Но, похоже, это ее совершенно не волнует.

– Вам нужно подать заявление на выплату страховой суммы и предоставить заверенную копию свидетельства о смерти, – говорит она мне, голос ее звучит механически и без каких-либо эмоций. Эта женщина не говорит, что сожалеет о моей утрате, не выражает ни капли сочувствия, а когда я спрашиваю, скоро ли получу деньги, она отвечает, что у страховой компании есть тридцать дней, чтобы рассмотреть заявление, а затем, если все подтвердится, они выпишут чек.

– В каком это смысле «если все подтвердится»? – спрашиваю я. Есть люди, которые оформляют документы на кого-то, кто все еще жив, в надежде на большое денежное вознаграждение?

– В том смысле, что не обнаружится каких-либо оснований для отказа в выплате, – говорит она мне.

– Например? – уточняю я. С какой это стати они вообще могут отказать выгодоприобретателю в причитающихся ему денежных средствах? Вроде как это довольно жестоко и безжалостно по отношению к тому, кто только что потерял любимого человека.

– Например, в случае самоубийства, – объясняет она. – В наших полисах есть пункт касательно суицида, согласно которому мы отказываем в выплате, если страхователь покончит с собой в течение первых двух лет действия полиса.

На что я говорю ей, что у Ника этот полис уже более двух лет, хотя это совершенно неважно, поскольку Ник ни за что на свете не стал бы намеренно врезаться на машине в дерево, когда на заднем сиденье в детском кресле сидел наш маленький ребенок.

Или все-таки стал бы? Возможно ли такое? Примолкаю, чтобы поразмыслить, и хватаюсь за деревянный стол для поддержки. В те дни перед смертью Ник был каким-то не таким, нервным и взвинченным. Я спросила его, в чем дело, – я это заметила. Он, как и я, винил во всем усталость. Когда в последние недели моей беременности Феликсом живот у меня максимально увеличился, нам обоим стало почти невозможно заснуть. Судороги неумолимо будили нас посреди ночи – эти пронзительные боли в ногах, из-за которых Ник был вынужден массировать мне икры в час, в два и в три часа ночи. Мейси, обеспокоенная ожидаемым появлением на свет братика, тоже перестала хорошо спать, сознательно или бессознательно опасаясь, что младенец скоро станет для нас главным и наша любовь к ней ослабнет, разделенная надвое. Усталость тяжким грузом навалилась на всех из нас, и с появлением на свет Феликса мы были благодарны тому, что беременность осталась позади.

В те дни, предшествовавшие рождению Феликса, Ник представлял собой сплошной комок нервов. Он дважды поцапался со мной, что было совершенно на него не похоже. Он повышал на меня голос, кричал, а я кричала в ответ, обозвав его словом, которое теперь хотела бы взять обратно. «Не будь таким дерьмом, Ник! – вот что я тогда сказала. – Ты ведешь себя как последнее дерьмо!» Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы Ник сейчас оказался здесь, стоял передо мной и я могла бы повернуть все вспять. Я хочу протянуть к нему руку – вместо того чтобы, как тогда, раздраженно отстраняться, вырывая свои руки из его рук, когда он тщетно пытался обнять меня. Я была способна затаить обиду как никто другой.

И вот теперь я задаюсь вопросом: не было ли дело во мне? Не моя ли это вина? Не я ли сама отправила его в объятия Мелинды Грей?

Это так не похоже на Ника – выходить из себя, но опять-таки