Умница - Хелена Эклин

– Это русский? – спросила я.

– Армянский.

– Я думала, в советское время в Азербайджане все говорили по-русски, – сказала я. Это я вычитала в интернете после Дня благодарения.

– Мы не забывать наш родной язык, – резко оборвала меня Ирина. – После Азербайджан мы с Бланка много лет жить в Армения.

– Извините, молчу.

Ирина отряхнула руки.

– Неважно, все.

Я смахнула соль с волос.

– Все? Мы избавились от… злого духа?

Ирина расхохоталась, холодно и безрадостно.

– Конечно, нет. Я просто… как это слово…

– Издеваетесь, – подсказала я, пока она не подобрала чего похуже. Соль забилась мне за воротник. Каждая крупинка кололась и жгла кожу.

– Ты взять мой свадебный платье, – прошипела Ирина. – А потом – вот так! – она щелкнула пальцами. – И я уже недостаточно хороший.

– Я же признала, что напрасно выгнала вас из дома.

– Слова! – она усмехнулась. – А теперь я выгонять тебя из мой дом.

Когда я поднялась, мой взгляд упал на бумажку, прилепленную к холодильнику. Это был какой-то список. Почерк показался до боли знакомым, а вот буквы точно были не из английского алфавита.

– Кто это написал?

Ирина быстро сорвала листок.

– Кто, как ты думать? Старый список покупки. Но я его не выбросить.

Она прижала бумагу к груди, словно сокровище. У меня похолодело внутри от ужаса. Эти округлые петли, равный интервал между словами… Я узнала почерк и, кажется, символы тоже.

Сейчас

28

На полке старинного георгианского камина теснятся кремовые свечи. Высоко под потолком звучит китовая песня, льющаяся из динамиков, закрепленных на бордовых стенах. В самом камине стоит большая глиняная ваза, полная ветвей с набухшими почками. Они настолько совершенны, что легко могли бы сойти за настоящие. Но я чувствую их искусственность. Сама не знаю как.

Рейн, моя массажистка, зачерпывает из баночки какую-то смесь и разогревает ее в ладонях.

– Это масло для тела, нашего производства. В составе – календула, алоэ вера и масло шиповника.

– Чудесно, – отвечаю я, но, едва ее пальцы касаются моей икры, нога непроизвольно дергается.

– Вы сильно напряжены, – мурлычет она.

– Пытаюсь расслабиться, – отвечаю я, а сама тайком хмурюсь. На массаже настояла доктор Бофор, после того как я ворвалась к ней в кабинет.

– Чтобы открыться, нужно полностью довериться, а доверие возникает постепенно, – сказала она.

Что верно, то верно. Будь я полностью откровенной на первом сеансе, она без колебаний прописала бы мне нейролептики. Вот только некогда мне доверительные отношения выстраивать. Может, стоит подойти к стойке регистрации, сказать, что у меня срочная ситуация, и потребовать ее номер.

– Попробуйте дышать глубже, – советует Рейн. Ее костлявые пальцы впиваются в мою плоть.

– Хорошо, – говорю я, но вдохи получаются короткими и поверхностными. Эта комната, уподобленная материнской утробе и задуманная как безопасное убежище, больше напоминает ловушку. Я лежу вниз лицом, завернутая в полотенца и уязвимая как никогда. Я даже не знаю, где мои туфли.

– Постарайтесь выбросить из головы мысли о туфлях, – советует Рейн. Я что, это все вслух сказала?

– Просто ответьте, где они.

– Дышите, – шепчет она. Резкая боль пронзает икру, и моя нога снова дергается. Рейн отступает. Кажется, я случайно ее лягнула.

– Разве нормально, что мне так больно? – спрашиваю я.

– Я едва вас касаюсь, – отвечает она.

– Хватит, мне это все не помогает, – говорю я, заворачиваюсь в полотенце, выскакиваю из комнаты и мчусь по коридору к кабинету доктора Бофор. Стучу, но в ответ тишина. Дверь заперта. Из лобби тянет холодком, и кожа покрывается мурашками. В отчаянии устремляюсь туда. Доктор Бофор уже почти у выхода. На ее плече висит сумка. Она одета в теплое зимнее пальто, больше похожее на мешок.

– Шарлотта. О Господи! – восклицает она, скользнув взглядом по полотенцу, прикрывающему мою наготу. Мне уже все равно. Она начинает искать глазами помощь. К нам подбегает запыхавшаяся Рейн и набрасывает мне на плечи пушистый халат.

– Вы велели мне расслабиться, – говорю я дрожащим голосом, вцепившись в рукав доктора Бофор. – Но как это сделать, если я схожу с ума от тревоги за Стеллу? Представьте, что ваш ребенок застрял под машиной. Сможете вы расслабиться? Я пыталась. Спросите у Рейн! – Я оборачиваюсь и вижу, что Рейн молча ретируется. – Вы должны меня выслушать, – снова прошу я доктора.

– Сперва мне нужно отправить сообщение. – Она открывает дверь кабинета, я прохожу внутрь и падаю на диван. Наверное, Бофор пишет своему партнеру, предупреждает, что задержится. В моем воображении возникает текст ее сообщения: «Не забудь, у Эдди сегодня карате. И оставь мне немного спагетти с болоньезе!» А потом – смайлик, эмодзи со спагетти на вилке и сердечко, сердечко, сердечко. Простые заботы, нормальная семейная жизнь. Осознает ли она, как ей повезло?

Наконец доктор устало входит в комнату, закрывает за собой дверь и садится.

– Вы правы, – говорю я. – Я должна рассказать вам все. Но откуда же взять доверие?

Она устраивается в кресле удобнее. Лицо у нее доброе, открытое.

– Я хочу вам кое-что рассказать. Однажды меня навестила мама. Уже после своей смерти.

– Метафорически? – уточняю я, уже готовясь услышать теорию о том, что все мы должны изгнать призраков своих матерей, чтобы стать самими собой.

Доктор Бофор качает головой.

– Нет, я видела ее у изножья своей кровати. Она была такой же реальной, как мы с вами.

Эти слова звучат так неожиданно, что я сперва не могу их осмыслить. Может, сверхъестественного в жизни больше, чем кажется, просто люди боятся об этом рассказывать. Как я боюсь открыться доктору Бофор.

– Более того, – продолжает она, – я встречала тех, кто переживал подобное. И не спешу считать это симптомом болезни.

Я смотрю на нее с изумлением. Может, у меня все же получится ей довериться? И она мне поверит? Доктор Бофор улыбается, и я слегка расслабляюсь. Наверное, она чудесная мать. И если ее дети просыпаются от кошмаров, она приносит им теплое молоко с медом и рассказывает, как они появились на свет, пока они снова не уснут.

– А что, если вернуться решила не мать, – начинаю я, – а тот, кого вы считали второстепенной фигурой в своей жизни?

– Моя задача – слушать, а не осуждать, – говорит доктор, и я начинаю рассказ о самых страшных событиях этой истории.

Тогда

29

Когда я вернулась домой после встречи с Ириной, Пит сидел в наушниках за ноутбуком – у него была конференция в Zoom. Я молча махнула ему рукой. Хорошо, что он занят и не станет мешать. Мне нужно было поговорить со Стеллой – ради такого я даже готова была ее разбудить. На верхней ступеньке лестницы мне стало дурно: пришлось остановиться и прислониться к стене. Легкие сдавило, дыхание сбилось, ребенок дернулся под ребрами.

Я толкнула дверь в комнату Стеллы. Ночь в Лондоне никогда не бывает по-настоящему темной – в дом неизбежно проникает уличный свет. Кровать пустовала. Одеяло было откинуто в сторону. Я перевела взгляд на середину комнаты и вздрогнула, увидев Стеллу. Она что, ходит во сне? Неужели у нее лунатизм? Если так, то включать свет не стоит – вдруг напугаю? Глаза у нее были открыты, но это еще не значило, что она не спит. Я на цыпочках подошла ближе и осторожно положила руку ей на плечо, надеясь, что смогу вернуть ее в постель. Ее тело было плотным, каменным, неподвижным, и мне подумалось, что, даже если бы я ее толкнула, она бы не упала. Теперь я точно знала: она не спит.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– Ничего особенного, – отозвалась она.

У меня побежали мурашки. Так всегда отвечала Бланка, когда я спрашивала, что она делала на выходных.

Ирина рассказывала, что ее бабушка верила в злых духов, способных вселиться в беременную женщину. А что, если они могут завладеть ребенком?

– Скажи, почему ты не ешь со мной?

– Мне неуютно.

– Почему у тебя почерк Бланки?

– Это мой почерк, – прошептала она.

– А дневник? На каком он языке?

– На моем.

– На армянском?

От нее пахло хлоркой – даже сильнее, чем от джакузи, где утонула Бланка. Стиснув зубы от бессилия, я включила