Умница - Хелена Эклин

страх был неподдельным. Я не увидела ни восторга, ни любопытства – один только чистый страх. Мне стало дурно. Куда подевалась моя странная, бесстрашная, одержимая наукой дочь? Я прижалась к ее окаменевшей груди.

– Стелла, Стелла, девочка моя. Что с тобой такое? – мой голос дрогнул.

– Твою мать, что за чертовщина? Откуда тут эта гадость? – воскликнул Пит у меня за спиной. Я обернулась. Муж потрясенно навис над кроватью.

Я вскочила на ноги.

– Все нормально, все хорошо. Не выражайся при ней! – Меня колотило. Я смахнула слезы дрожащей рукой. – Это я купила. И положила сюда. Думала, Стелле понравится. – Я снова повернулась к дочери, шмыгая носом. – Малышка, ты же помнишь олушу? Это вместо нее. Только чайка больше и лучше.

Но Стелла отшатнулась от меня, как от чужой. Может, ей важно было самой найти птицу для экспериментов – в ее природной среде? Наверное, мертвая птица в коробке – это что-то противоестественное, жуткое и подозрительное. Да и непонятно, как же она на самом деле погибла. Мне снова вспомнилось, как дочь радовалась олуше.

– Папа? – едва слышно позвала Стелла.

– Стелла, родная, – сказала я, – не смотри на папу, смотри на меня. Тебе не нужно притворяться другим человеком. Я знаю, какая ты на самом деле. Му, я какаду! Ты же помнишь, что нужно сказать? Пожалуйста, Стелла. Му, я какаду. А ты? Что ты ответишь? – Молчание. – Прошу тебя, Стелла, – молила я.

Она смотрела на меня чужими, незнакомыми глазами. Они будто бы вдруг потемнели и сузились. И тут я вдруг поняла: она не притворяется другой ради отцовского одобрения. Она действительно изменилась. Но ведь это невозможно. Я бессильно опустилась на ковер.

– Стелла? – Пит взял ее за руку. – Спускайся пока вниз. Я тут все уберу. Пойдем, я тебя отведу.

Вернулся Пит в резиновых перчатках. Он взял птицу, сунул ее в мусорный пакет. Я с трудом поднялась с пола. С хмурым, напряженным лицом Пит сдернул простыни с кровати, свернул их в комок и спросил:

– Ты можешь объяснить, с чего ты вообще взяла, что она обрадуется мертвой птице в своей постели?

– На постели, а не в постели! – поправила я его. – Стелла ведь любит такое. Ты сам видел, что было, когда ты выбросил ту олушу. Я хотела все исправить.

Пит взял в руки белье и мусорный пакет.

– Иди полежи или еще чем-нибудь займись. Я скоро вернусь, и поговорим.

Я ушла в нашу спальню и легла прямо в одежде. Крепко зажмурилась, но так и не смогла забыться. Простыни из бамбуковой саржи, такие экологичные и долговечные, казались шершавыми, как наждак. Вскоре Пит вошел в комнату и сказал:

– Ты меня пугаешь. Откуда-то взялась враждебность к Стелле. Да и ко мне тоже. Исправляешь каждую ее грамматическую ошибку, не хвалишь за успехи в плавании. Будто не замечаешь, когда я провожу с ней целые дни, готовлю ужин… А теперь эта птица. Какого дьявола?

– Это морская чайка, – уточнила я. Мне казалось, что называть ее просто «птицей» – значит оскорбить ее дикую, прекрасную природу. Как будто ее никогда и не было. – Я и не думала, что забота о Стелле для тебя такая обуза.

– Стелла – восьмилетний ребенок. Дети требуют много сил, как бы сильно мы их ни любили. Они выматывают. Эмми вот тоже мне недавно рассказывала, как бывает тяжело.

Я уставилась на него. Почему он сравнивает нашу Стеллу с чужими детьми? И почему откровенничает с Эмми? Интересно, он знает о ее блоге, который почему-то называется «Икоточка» (хотя об икоте там ни слова)? Эмми однажды перенесла праздник в честь дня рождения Лулу, потому что свет для фотографий в тот день был неподходящий.

Я натянула простыню на голову и свернулась калачиком, обхватив живот. И как малыш внутри меня все это выдерживает? Не исключено, что стресс снова приведет к выкидышу. Может, и к лучшему. Разве я вправе быть матерью для второго ребенка, если потеряла связь с первым?

Кровать тихо заскрипела – это Пит сел рядом. Его рука сжала мое плечо поверх простыни.

– Ты правда хочешь вернуться ко всем этим истерикам из-за купания и пижам? К вызовам в школу по два раза в неделю? К ночным визитам в больницу, к воплям, от которых трещат стены?

– Да, хочу, – прошептала я. – Она изменилась слишком сильно.

Он хрустнул костяшками пальцев – дурацкая привычка, от которой, как я думала, он давно избавился.

– Как по мне, изменилась ты.

Он все перевернул с ног на голову. Я села, выбралась из постели, подошла к комоду и натянула худи.

– Мне нужно выйти подышать.

Пит только кивнул, хотя за окном уже стемнело и шел дождик. Казалось, ему не терпится поскорее меня выпроводить. Наверное, ему и Стелле без меня только легче.

В окнах чужих домов мерцали огоньки рождественских елок. Одна из них бросилась мне в глаза – яркая, даже кричащая, утопающая в мишуре, переливающаяся разноцветными гирляндами. Рядом с ней громоздилась гора подарков. Мои подарки для Стеллы давно ждали своего часа на верхней полке шкафа. Там были и биография Эрхарт[18], и «Полет в Аррас»[19] Антуана де Сент-Экзюпери, и руководство по эксплуатации «Спитфайра»[20] сороковых годов, и даже карманный компас – все, что так любила прежняя Стелла. Когда я выбирала их, мне живо представлялось, как же она обрадуется. Слезы затуманили мне глаза, и огоньки елок расплылись.

Открыв дверь, Ирина окинула меня тяжелым взглядом.

– Ты выглядеть ужасно.

– Знаю.

Я попала под дождь, и теперь влажные волосы слиплись в отдельные пряди, напоминавшие крысиные хвосты. Волосы Ирины были стянуты в пучок, но казались редкими – она сегодня не прикрепила шиньон, который обычно придавал прическе объем.

– Вы и сами выглядите не лучшим образом, – вырвалось у меня.

Ирина пожала плечами и слегка пригладила прическу.

– Пока это ужасный извинение.

– Слушайте, на улице очень холодно. – Попытка поговорить с Шери провалилась. Ирина была последним человеком, к кому я могла обратиться, даже если она меня ненавидела.

Она пустила меня на кухню. Пахло там, словно в затхлом шкафу, где долго лежали плесневелые пряники.

– Ну? – бросила она.

Мерцающий свет тусклой лампы делал обстановку совсем неуютной.

– Вы не виноваты в том, что творится со Стеллой, – призналась я. – Мне не стоило выгонять вас из дома.

Плечи Ирины опустились. Она жестом пригласила меня сесть за кухонный стол, покрытый вышитой скатертью. Раньше она звала меня в гостиную. Теперь – на кухню, где ела сама. В груди вспыхнула искорка надежды. Получается, я не просто гость, которого принимают с формальностями. Мы стали гораздо ближе.

– Мне кажется, со мной происходит что-то странное, – начала я. – Пит считает… – Я выдавила смешок. – Он считает, что я понемногу схожу с ума.

Ирина кивнула.

– Ты слишком… как это слово… слишком наряжённая?

– Напряженная, – поправила я. От освещения у меня разболелась голова. – Но я не об этом. Хотела спросить: когда Бланка была совсем маленькой или даже во время беременности – у вас не было ощущения, что вы теряете рассудок?

Ирина фыркнула.

– Много раз.

Я ожидала услышать что-то вроде: «Всем женщинам тяжело после родов, но это проходит». Но вместо этого Ирина сказала:

– Мама моей мамы говорить, внутрь вселяться злой дух.

– Злой дух, – повторила я, кивнув. Похоже на описание депрессии, но звучит лучше. Если в вас вселился злой дух, значит, проблема не в вас, а в нем. Его можно изгнать, как ленточного червя. – И как вы от него избавились?

– Я показать тебе, – сказала Ирина, и во мне зародилась надежда. Я по-прежнему думала, что ленточный червь поселился в Стелле, а не во мне, но готова была попробовать все. Хуже точно не будет.

Ирина взяла со стола латунную солонку с изящными узорами, сняла крышку и высыпала соль.

– Ты садиться здесь, – распорядилась Ирина. Я понимала, что она задумала, но доверилась ей, и мне стало легче. Рядом с солью она поставила стакан воды.

– Вода не святая, но вдруг сработать.

Ее глаза засверкали. Она начертила пальцем крест на рассыпанной соли, встала и неожиданно брызнула мне на волосы водой. Я вздрогнула. Взяв щепотку соли, она зажала ее в кулаке, описала круг над моей головой и начала бормотать что-то на незнакомом