Я жила в плену - Флориан Дениссон

– Благодарю, – ответила Эмма, глядя на Ахмеда, который подошел к первой машине, светя себе под ноги фонариком.

Машина была светлая, иностранной марки, за рулем сидела женщина лет пятидесяти, серый чихуахуа терпеливо ждал на пассажирском сиденье, когда его выпустят наружу и он заживет своей собачьей жизнью.

– Добрый вечер, – сказала Эмма, приблизившись.

– Добрый вечер. Какие-то проблемы, офицер?

Эмма посмотрела на Ахмеда, который обыскивал багажник. Кроме большого джутового мешка и упаковки воды, там ничего не было. Ахмед покачал головой:

– Никаких, мадам, можете ехать дальше.

Она махнула рукой мотоциклисту, чтобы тот пропустил даму.

Второй автомобиль – черный немецкий седан, какие очень любят инструкторы по вождению. Эмма подошла, вгляделась в лицо водителя – стекло было опущено. Темноволосый мужчина лет тридцати был в черных эластичных шортах, футболке из спандекса и нейлоновой ветровке «Найки». Взгляд его голубых глаз Эмма назвала бы пронизывающим – играй она в той же лиге, что и большинство женщин, наверняка поддалась бы загадочному обаянию этого человека.

– Добрый вечер, могу я взглянуть на ваши документы? И на машину, будьте добры.

Он наклонился, открыл бардачок, достал серую карту, страховой полис и протянул Эмме, потом залез в карман лежавшей на заднем сиденье куртки и вынул оттуда паспорт.

– Откуда вы едете?

– Совершал моцион. Чуть выше есть терренкур[21].

Эмма вернула мужчине документы, выдержала паузу и продолжила:

– В такой поздний час?

– Мне больше нравится заниматься, когда спадает жара.

Эмма выпрямилась и посмотрела на коллегу-мотоциклиста, тряхнула головой и, опустив на секунду веки, пошла к старому грузовику, не отпустив этого спортсмена.

Через грязное ветровое стекло она увидела на переднем сиденье трех человек, и у всех в глазах был страх. За рулем сидел мужчина лет тридцати, но резкие черты лица и неровно подстриженная борода старили его. Молодая женщина в старомодном платке, закрывавшем длинные темные волосы, сидела слева, крепко сжимая руку розовощекой девчушки. На коленях у малышки лежал старый плюшевый медведь. Номерной знак свидетельствовал, что семья приехала из Румынии. Эмма подала знак Ахмеду, тот открыл задние дверцы, проверил поклажу, не нашел ничего предосудительного, покачал головой в сторону напарницы и вернулся к «мерседесу». Эмма повернулась к мотоциклисту:

– Они могут ехать.

Он удивился, шагнул к ней.

– Вы даже не проверите их документы? – спросил он.

– Не тот профиль. – Ответ прозвучал излишне сухо даже на ее собственный вкус.

Она посторонилась, давая дорогу румынам, и тут подошел явно встревоженный Ахмед:

– Эмма, тебе стоит на это взглянуть.

Молодая женщина почувствовала, как по шее прокатился холодок. Она очень хорошо знала такое выражение лица напарника: он что-то нашел.

Они вернулись к седану; мигающие «аварийки» высвечивали высокую траву на обочине.

Буабид направил луч фонарика в заднюю часть салона, Эмма сделала шаг вперед и наклонилась. Между диваном и пассажирским сиденьем стоял красный пластиковый куб. Канистра с горючим.

33

Мне стал сниться один и тот же сон.

Я находилась в заточении три года – три года была жертвой сексуального маньяка, и мой мозг, по-видимому, создал новый защитный механизм.

Мне снилось, что я сбегаю. Снилось, что однажды в среду или в субботу он совершил ошибку, придя ко мне. Снилось, что он забыл запереть дверь, я отталкивала его и хватала ключи, а потом запирала замок на два оборота и спасалась бегством.

Каждый новый сон позволял отточить детали этого бегства. Я воображала сотни способов взять верх над моим палачом и постепенно отобрала лучшие, то есть самые действенные.

Потом я угоняла его машину, мчалась много часов, пока не выдыхалась от усталости, и съезжала на обочину, чтобы немного поспать.

Я никогда в жизни не сидела за рулем, у меня не вышло сдать на права, но во сне мои руки и ноги действовали слаженно и машина неслась вперед на полной скорости.

Казалось бы, странно, что я не планировала первым делом пойти в полицию или вернуться домой, но меня снедало одно-единственное желание.

Я хотела убить моего похитителя. Не быстро и эффективно – это было бы слишком легко для него, так он выиграл бы сражение. Я хотела, чтобы он страдал – хотя бы так же, как мучилась я.

Мне снилось, что я возвращаюсь туда, где он столько лет держал меня в плену. В моем воображении он сидел взаперти и не снимал маску. Я бросалась на него, пыталась ее сорвать, но за маской не оказывалось лица.

Я раздевала его догола, и он не сопротивлялся: украв ключи и скрывшись, я обрела сверхчеловеческую силу. Он словно бы знал, что проиграл, и подчинялся моей воле, выполнял все мои приказы. Мы как будто поменялись местами.

Потом мы поднимались на верхний этаж дома, и я видела его семью, жену и двоих детей с разинутыми от изумления ртами. Ребятишки прятали лица в юбках матери, чтобы не видеть наготы отца, не смотреть в лицо правде.

Дальше я вела его в сад, привязывала к цветущей вишне, и вокруг нас быстро собиралась толпа. Его жена и дети, которые молча последовали за нами, его коллеги, члены его спортивного клуба, соседи, родственники, бывшие преподаватели. Все знали, что будет дальше, и все соглашались с участью, которую я назначила своему палачу.

Я отступала назад, чтобы последний раз обозреть тело моего насильника. У него так и не появилось лица, но в тот момент это значения не имело. Все мы собрались, чтобы присутствовать при казни, вот что было важно. Я бросала последний взгляд на его руки, волосатый торс, медальон на шее, жирный живот и жалкий сморщенный член.

От толпы отделялся человек и вручал мне большой нож вроде того, которым моя мать разделывала цыпленка. У человека тоже не было лица, но помощнику палача иметь лицо не обязательно.

Я бралась за рукоятку ножа и поднимала орудие смерти над головой. Толпа волновалась, я подходила к насильнику, оттягивала его крайнюю плоть и без усилий отсекала ее ножом. Об этом жесте я тоже мечтала сотни раз, представляла разные способы, но результат всегда получался один и тот же: мой палач вопил, из его паха текла кровь, брызги летели на толпу, а люди по понятной причине не могли закрыть глаза. Даже дети моего мучителя не могли отвести взгляда от агонии родителя.

Всякий раз я чувствовала удовлетворение, давно забытую радость и улыбалась во сне. Меня делала счастливой не смерть насильника, но его унижение в присутствии близких и знакомых.

Я хотела увидеть, как тает