Анна Литвиновы - Даже ведьмы умеют плакать

– А как пришло то письмо?

– По обычной почте. Отправлено оно было с Центрального телеграфа.

– И его вправду написала Талочка?

– Ее почерк я бы узнала из тысячи, – печально сказала бабулечка, и ее глаза наполнились слезами.

…Сейчас глубокая ночь, бабушка давно спит. Она растревожилась из-за воспоминаний, всплакнула по своей давно исчезнувшей сестренке. Мне пришлось поить ее корвалолом, мерить давление… Наконец она уснула, а я стала записывать ее рассказ в дневник. И вот во всей квартире – или во всей Москве – не спим только мы с Пиратом. Он свернулся на столе в клубок и, не мигая, смотрит на меня. А я все думаю: куда же на самом деле попала Талочка? И, может, теперь ее мятущаяся душа вселилась в меня? Может, мне передались, через поколение, ее странные гены? Неужели? Неужто цепочка ДНК, передаваемая из глубины веков, и виновата в тех удивительных способностях, которыми вдруг оказалась наделена я?..

ГЛАВА 8

МИССИЯ НЕВЫПОЛНИМА? ЛИЗА. ДНЕВНИК

16 апреля 20** года.

Сегодня утром подхожу к нашему отделу и слышу, как Мишка Берг кому-то говорит:

– Нет, Лизы еще нет. Я понимаю, что очень нужна. Она всем нужна… Перезвоните минут через двадцать. Она должна подойти.

Я автоматически взглянула на часы: всего-то девять пятнадцать. Кому, интересно, неймется в такую рань?

Ускорила шаг, ворвалась в отдел – а Мишка протягивает мне телефонную трубку: «Какая-то девушка. Очень взбудораженная».

Это оказалась Сашхен.

– Что-нибудь случилось? – осведомилась я.

– Случилось, – отвечала Сашхен. – С нами хочет встретиться Валька Серебрякова. Очень хочет. Немедленно.

– А кто это – Серебрякова?

– Привет! Ты с нами в институте училась или где?

И тут я вспомнила эту Серебрякову, из одной с Сашхен группы: мышь серая, незаметная, с пегими волосами и бесцветными ресницами.

– А чего это она вдруг о нас вспомнила?

Сашхен уклонилась от ответа.

– Будет ждать нас сегодня в «Ёлках-Палках» на Пушкинской.

– Зачем мы ей понадобились?

– У нее какие-то личные проблемы. Желает поплакать нам в жилетки.

…Но уже сегодня вечером, едва мы все втроем заняли позиции в «Ёлках-Палках», я сразу поняла, что Сашхен наврала мне. И на самом деле она заложила меня Серебряковой со всеми потрохами. Потому что хотя Серебрякова от вопросов и воздерживалась, но смотрела она на меня во все глаза, как на какую-нибудь ожившую маску Клеопатры.

– Треплешься, Сашхен?! – прошипела я, когда Серебрякова отошла наполнить свою «телегу».

– Ты о чем это? – невинно захлопала ресницами Сашхен.

– Все про меня разболтала?!

– Да ты что! – ненатурально возмутилась подруга.

– А чего ж она на меня такими глазюками смотрит?! Как будто я Вольф Мессинг и Дэвид Копперфильд в одном флаконе!

– Ну, прости, – прохныкала Сашхен в ответ на мои инвективы. – Я ей только чуть-чуть намекнула. У нее такое горе, такое горе!

Горе не помешало Серебряковой набрать на тарелку гору салатов и поедать их в три горла. Аппетит ее явно не пострадал.

Вскоре она, с набитым ртом, поведала о свалившемся на нее несчастье. Оказалось, что у нее исчез бойфренд – молодой человек, с которым она вот-вот должна была подавать заявление. Исчез – с концами. Сам не звонит, а ни домашний, ни мобильный у него не отвечают.

Мы с Сашхен переглянулись. Мы хорошо знали подлую мужскую натуру, неотъемлемую часть которой составляют исчезновения безо всякого объяснения причин. Что тут удивительного: Серебрякова не производила впечатления особы, которая умеет постоять за себя – в том числе и по части удержания мужчин.

– Мужик, как трамвай, – бодро прокомментировала Сашхен печальные для Серебряковой обстоятельства. – Один ушел – придет другой.

– Да-а-а, – жалко искривила рот Серебрякова, – а он совсем исчез.

– Что значит «совсем»? – удивилась я.

– Его и дома нет, и соседи его не ви-идели!

– Ты что же, домой к нему ездила?

– Е-езди-ила, – прохныкала Серебрякова.

Мы опять переглянулись с Сашхен: что за овца эта Серебрякова, никакой гордости!

– Я и на работу ему звонила, – продолжила повесть о своих злоключениях наша сотрапезница.

Она, казалось, упивалась своим горем. Ее челюсти механически пережевывали салат.

– И что там сказали? – подтолкнула ее рассказ Сашхен.

– Сказали, что не знают, где он. Сами удивляются, куда исчез.

Это было уже серьезней. Мужики – такая мерзкая порода, что держатся за свою работу крепче, чем за подружек.

– Может, тебе в милицию обратиться? В розыск его объявить? – предложила Сашка.

– Не берут у меня заявление. Вы, спрашивают, пропавшему кто? Я говорю: жена. Они: а где штамп в паспорте? Я говорю: мы гражданским браком живем. Тогда, говорят, приведите нам трех свидетелей, что у вас совместное хозяйство. Он, говорят, может, от вас специально скрывается, а мы зря на его розыск силы потратим.

– А в больницах ты его искала?

– Нету его там. И в моргах нет.

Словом, из рассказа Серебряковой вырисовывалась загадочная картина: был человек – и нет человека. Сгинул неизвестно куда. А потом Серебрякова нагло посмотрела на меня и беспардонно заявила:

– Ты должна мне его найти.

Если б я не сидела, я тут так и села бы.

– Почему «должна»? Почему я?

– Ну, мы же с тобой подруги, – безапелляционно заявила Серебрякова (хотя сроду мы никакими подругами не были). – И ты ведь не бросишь меня в беде.

– Понимаешь, солнышко, – попыталась вразумить я ее. – Я не участковый, не оперуполномоченный и не частный сыщик. И звать меня не Шерлок Холмс и даже не мисс Марпл.

Моя утонченная ирония до Серебряковой не дошла.

– Ты сможешь, – с какой-то языческой верой заявила она. – Я знаю.

От такой первобытной упертости я на минуту потеряла дар речи, а когда пришла в себя, на столе передо мной уже возлежала фотография.

– Это еще что? – строго спросила я.

– Это он, – твердо ответила Серебрякова, и я подумала: уж не ошиблась ли я в ней? И не скрывается ли под этой овечьей шкуркой хитрый и клыкастый волк?..

Волей-неволей я рассмотрела фотографию. На снимке крупным планом был изображен молодой человек, почти что юноша: чуть веснушчатый, нос картошкой, волосы встрепаны. Он улыбался в объектив, обнажая красивые, белые, ровные зубы. Улыбка была открытой, но чуть хитроватой. Был он совсем не красавец. Во всяком случае, с моим Красавчиком – никакого сравнения, однако парень мне понравился сразу, с первого взгляда. Хотя я, как никто, знала, что фото (как и мужская внешность вообще) обманчиво.

Однако я чуть даже не пожалела, что такие замечательные парни достаются всяким овцам типа Серебряковой. Впрочем, почему достаются? Ведь неслучайно он от нее все-таки сбежал. Любил бы – уж, наверное, не скрылся. Как-нибудь дал бы о себе знать. Только за что любить и ценить такую бесцветную тряпку, как эта Серебрякова?!

Я вгляделась в фотографию пристальней.

Несмотря на внешнюю беззаботность юноши и широкую его улыбку, почудилось мне в этом снимке что-то трагическое. Что именно – объяснить я не могла. Какой-то багряный отсвет, что ли? Но не физический, видный глазами, – а ментальный. Безотчетная тревога охватила меня при взгляде на безмятежное чело парня. Странное беспокойство за его судьбу. То ли с ним что-то уже случилось, то ли должно случиться… Я попыталась понять: что конкретно произошло и почему? И откуда у меня тревога за него? Я подумала: может, дар всевидения вспыхнет и сейчас? И я узнаю – примерно как в случае с автобусной кассиршей, – что случилось с парнем?

Однако я вглядывалась в фотографию минуту, две – и ничего не происходило. Я ничего не могла понять – за исключением того, что юноша этот хорош и мил и что ему угрожает какая-то опасность.

А потом я – неожиданно для себя – сунула карточку в свою сумочку. Серебрякова торжественно-утвердительно проговорила:

– Значит, ты берешься за это дело.

И я, идиотка, промолчала. А когда смотреть на триумфальную физиономию Серебряковой стало совсем невмоготу, попросила официанта принести счет…

…Сейчас глубокая ночь. В доме напротив светится совсем мало огней. И даже бабушка, моя полуночница, уже спит. Только кот бродит туда-сюда, довольный, что он не одинок и его хозяйка тоже бодрствует. А я не могу оторваться и все пишу и пишу, как какая-нибудь графоманка, этот дневник – наверное, потому, что если перестану писать, то все равно не усну, а начну рефлексировать и думать: а правильно ли я поступила, что взялась за поиски парня? Зачем я взвалила себе на горб этот груз? Мало мне проблем с работой, бабушкой, Ряхиным, котом, Красавчиком? Зачем мне еще искать чужого любовника? И главное – как мне его искать?!

Но, допустим, как искать – я придумаю. Это будет тяжело, хлопотно – пусть… Но тут дело не только в хлопотах. Меня ведь наняли не частным сыщиком, а – ведьмой! И, согласившись разыскивать серебряковского парня, я словно публично призналась: я – экстрасенс, я – колдунья. Не слишком ли самоуверенное и преждевременное признание? Найду я бойфренда Серебряковой, и обо мне пойдет слава как о женщине с паранормальными способностями (проще говоря – ненормальной). Не найду – скажут, что я трепушка, что-то вроде Хлестакова в юбке. Получается: куда ни кинь, всюду клин.