Светлана Бестужева - Вычислить и обезвредить

- Да ты ревнуешь! - с радостным облегчением завопил Белоконь. - Как я сразу не допер?! Слушай, рыжая, клянусь, кроме тебя, у меня никого не было и не будет. Если, конечно, ты не...

Мне вдруг стало нестерпимо скучно.

- Врешь ты все, - скучным голосом отозвалась я. - И даже не как сивый мерин, а вот именно как настоящий Белоконь. Были у тебя другие женщины, есть и будут. Что выросло, то выросло, точнее, что удобряли... Не ревную я тебя и никогда не ревновала, больше мне делать нечего. Уж лучше сразу удавиться или застрелиться из кривого ружья.

- Как это - не ревнуешь? Когда любят, всегда ревнуют. Постой-постой, а почему из кривого?

- Так это когда любят... И вообще, откуда ты нахватался таких старомодных словечек? Любит - не любит. Сам говорил, что это все литература, а в жизни гораздо проще.

- Мало ли что я тебе говорил.

- Вот тут ты прав, - устало вздохнула я. - Говорил ты много, но обычно не по делу. Все, Белоконь, мы с тобой разошлись, как в море корабли. И больше мне тебе сказать нечего. Да и времени нет.

- Чем, интересно, ты так занята?

- Делами, солнце мое, делами. Я работаю, ты не забыл? Ну, все, сеанс связи закончен. И не звони мне больше, ладно? Не унижайся.

- И не подумаю!

- Что именно, звонить или унижаться? Кстати, именно из кривого ружья мне и нужно стрелять, чтобы не промахнуться. Моя меткость тебе известна.

- Стерва! - с каким-то мазохистским сладострастием выдохнула трубка, и из неё понеслись короткие гудки отбоя.

Ну, понятное дело, кто бы спорил? Говори мужику правду в глаза - или хотя бы в ухо, по телефону, - и почетное звание стервы гарантировано автоматом. А вот если только мурлыкать приятности, то ещё кое-как можно сойти за порядочную девушку. Надоело мне это - сил нет. Три года, прожитых под одной крышей с Белоконем, хоть кого заставят остервениться. И зачем теперь звонит? Ведь наверняка не страдает от одиночества. Единственное объяснение: готовлю я все-таки лучше большинства девушек. И квартиру убираю тщательнее. И с дурацкими вопросами типа "Куда идешь?" и "Когда вернешься?" не пристаю. Не так мало, кстати, если вдуматься. А вот с огнестрельным оружием...

Вообще-то и с ним, и со стрельбой у меня всегда была напряженка. В тире из пневматической винтовки у меня получалось совсем недурно, особенно если я предварительно зажмуривалась. Но когда нас всех скопом повезли на полигон, выдали по револьверу и предложили "поразить неподвижные мишени", я несколько минут добросовестно пыталась нажать на курок. Безрезультатно сил не хватало. Тогда я повернулась к начальнику военной кафедры, стоявшему как раз позади меня, и довольно-таки кокетливо пожаловалась:

- Товарищ полковник, не стреляет!

Моментально передо мной не оказалось ни полковника, ни сопровождавших его офицеров. В жизни не видела, чтобы люди так стремительно принимали горизонтальное положение. И, лежа на животе в осенней грязи, несчастный полковник прохрипел:

- Дура, положи пистолет на землю и отойди от него подальше!

Зачет по военной подготовке мне тогда все-таки поставили: видно, побоялись ещё раз привозить на полигон. Сильное же впечатление от пережитого так и осталось на всю жизнь, причем думаю не только у меня.

В этот момент раздался звонок в дверь. Я успела только подумать, что из-за вредного Белоконя так и не успела хоть чуть-чуть подкраситься, а ноги уже сами несли меня из кухни в коридор. Распахнула дверь - и обмерла: такого букета я никогда в своей жизни не видела. А уж в собственной квартире - тем более. В нем было никак не меньше дюжины роскошных, ярко-красных гвоздик, букет обрамляла красивая бумага с бантиками.

Все это великолепие держал в руках Владимир Николаевич и с интересом наблюдал за моей реакцией, то есть я так предполагаю, что с интересом, потому что глаза его были опять надежно закрыты темными очками, а по выражению остального лица догадаться о каких-либо эмоциях было, мягко говоря, проблематично.

- Господи, Боже ты мой, - только и смогла я из себя выдавить.

Как говаривала в таких случаях моя бабушка: умереть, уснуть и проснуться, рыдая...

- Нет, это я, лично, - не без удовольствия констатировал Владимир Николаевич. - Войти-то можно?

Я, как сомнамбула, посторонилась, пропуская его в квартиру. Но он почему-то не торопился войти, а так и стоял на пороге, глядя на меня.

- Ну, входи... те, - попыталась я взять инициативу в свои руки.

Никак я не могла начать говорить ему "ты" средь бела дня. Ночью было как-то проще.

Вместо ответа он вдруг как-то странно хмыкнул, а потом залился неудержимым смехом. Первый раз я наблюдала у него это функциональное явление: прямо скажу, впечатляюще. Непонятно было только, что могло вызвать этот приступ гомерического хохота. Мне тоже хотелось порадоваться, но чему?

- Прости, котенок, - наконец выдавил он из себя и вошел-таки в квартиру. - Не обижайся. Но эта твоя прическа... Тебе сколько лет?

- Ты же знаешь - двадцать два, - обиделась я, отбросив в сторону всякие церемонии. - Что тут смешного? Прическа как прическа. Ты же просил: не легкомысленно.

- Просил. Но представить себе не мог, что ты завяжешь бант на макушке. Майечка, мы сейчас поедем к человеку, который устроит тебя в "Труд ". Это не то учреждение, куда стоит приходить в таком виде, поверь мне. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем, а пока возьми цветы. Я их тебе нес, между прочим.

- Спасибо, - пробормотала я, охваченная целым вихрем противоречивых чувств.

Никакого ЗАГСа, стало быть, не планируется. Размечталась, как говорится. Новая работа, оказывается, не просто вчерашний застольный треп, а действительно серьезные намерения. Значит, возникает все тот же сакраментальный вопрос: зачем? И ответа на него опять-таки пока нет.

А цветы, конечно, шикарные, что и говорить. Куда бы их поставить? В ту единственную вазочку, которая была у меня дома, мог в лучшем случае поместиться букетик фиалок или ландышей. А более изысканных цветов у меня отродясь не водилось. В квартире у Белоконя был целый набор роскошных хрустальных ваз, но Севочке и в голову не приходило подарить мне хоть один лютик.

У него вообще была очень серьезная теория относительно того, что дарить можно и нужно, а что - глупо. Цветы, например, в перечень нужного не входили, потому что имели странную особенность со временем увядать. Деньги, уплаченные за них, оказывались выброшенными на ветер. А на день рождения и на Новый год я обычно получала что-нибудь сугубо хозяйственное, типа сковородки или набора ножей. Практично, конечно, но... Впрочем, Бог с ним совсем, с Севочкой-то.

Я достала из шкафчика трехлитровую пустую банку и поставила туда гвоздики. Ничего, хуже они от этого не станут. Разбогатею - куплю надлежащую емкость.

- Иди сюда, - услышала я голос Владимира Николаевича. - Займемся твоей прической.

Фирма "Заря", выезд на дом к клиенту. Очень интересно, как это он будет заниматься моей прической. Мне почему-то казалось, что у него совсем другая профессия. Но спорить не стала и послушно вышла в коридор, где висело единственное в квартире зеркало, порядком потемневшее от времени.

- Убери этот бант, - приказал Владимир Николаевич.

- Лучше не будет, - честно предупредила я, но бант все-таки сняла.

Спорить с начальством - плевать против ветра, не мною первой подмечено. Тем более что бант скрывал вульгарную черную резинку, и мой наставник и благодетель должен был сразу же понять, что бант лучше было не трогать. Он и понял.

- Н-да, неизвестно, что хуже. А снять эту ерунду вообще нельзя?

- Можно, - пожала я плечами, - но тогда в серьезное учреждение лучше вообще не ходить. Может, мне косу заплести?

Я хотела сострить, но меня восприняли на полном серьезе и пришлось приниматься за дело. Косу я заплетаю обычно только тогда, когда сижу дома, уж очень она меня молодит, просто до неприличия. По уму нужно было бы коротко постричься и покончить с этой проблемой, но останавливала здравая мысль, что придется проделывать эту процедуру достаточно регулярно, на что просто не было ни денег, ни времени.

- Ну вот, совсем другое дело, - с удовлетворением заметил Владимир Николаевич, оглядывая результаты моего самоотверженного труда. - Теперь и поздороваться можно по-человечески. А то полное ощущение того, что имеешь дело с несовершеннолетней. Даже страшно. Здравствуй, котенок.

Он взял меня сзади за плечи и повернул к себе. Я не успела не то что сказать что-нибудь связное, но даже о чем-то подумать, как уже оказалась в его объятиях, и время для меня остановилось. Правда, как потом выяснилось, ненадолго.

- Давай собираться, ребенок, - сказал он, вернув меня с небес на грешную землю. - Не все сразу. Еще не вечер.

Возразить против этого справедливого замечания было нечего. Делу время, потехе - час. И он, судя по всему, ещё не настал. Я надела туфли, взяла сумку и совсем было собралась выходить, как меня опять притормозили и опять по совершенно неожиданному для меня поводу.