Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

на стены. Или в театре скажите ему смотреть куда угодно, кроме сцены. Человек постоянно смотрит сам на себя – по крайней мере, я точно… И до недавнего времени я считал, что это абсолютно нормально. Мне нравилось то, каким я был в собственных глазах, – произнес он с совершенно неосознанным высокомерием, – потому что я выглядел вполне нормально и я вовсе не был похож на дурака… Но внезапно что-то изменилось… и теперь мне придется жить с этим и говорить, говорить… Слушайте, у меня за плечами многое, и я не хотел бы это обсуждать без необходимости, все это звучит настолько бредово, если произнести вслух, что я сам вижу, какой я идиот. Вы меня понимаете? Да, порой я оскорбляю людей. Если подумать, то в прошлом… я делал так потому, что был невысокого мнения о них, – он констатировал это как факт, не вызывающий сомнений, – но теперь я делаю это преднамеренно. Я размышлял об этом в связи с компанией, окружающей Мириам.

– Вы с ними знакомы?

– Я встречал Холмса и мисс Кирктон – вот и все. Я тогда сказал, что у меня нет ни малейшего желания знакомиться с остальными, – холодно проговорил он, – потому что они были мне неинтересны. Помню, у Мириам была фотография того парня по имени Сэм Бакстер… такая увеличенная и раскрашенная; ей нравятся всякие ребяческие вещи… ну, я во всех деталях сравнил его с тайским орангутангом, применив совершенно научный метод.

– Без сомнения, метод был научным.

Он задумался.

– Что ж, это сравнение, конечно, несколько вышло за рамки простого сопоставления. Но когда Мириам и дальше стала рассказывать о нем, как он за восемь месяцев экспедиции в Каире заговорил на арабском, словно это был его родной язык, я повел себя так, как и следовало в подобной ситуации. – Тут его улыбка сменилась горестно-озадаченным выражением лица. – Почему я не хочу с ними знакомиться? Ну почему? Я бы любого из них переиграл, я бы любого из них уложил одним ударом, я бы… Но из-за того, каким криворуким ослом я себя показал, когда потащил этот ящик, доверху набитый керамикой… а потом свалился в обморок, как школьница!..

Он вскочил с кресла:

– Так дело не пойдет. Я должен справиться с этим самостоятельно. Отчасти я вам это рассказываю, чтобы облегчить душу, отчасти для того, чтобы объяснить свое дурацкое поведение в полицейском участке. Не знаю, что на меня нашло, может, все из-за перепалки с вашим констеблем. Я просто взял и отрубился, когда вы упомянули, как человек в белых бакенбардах напал на вашего сержанта. Почему? Без понятия. Но я ничего не знаю о том, что там происходило ночью, и, разумеется, никогда раньше не встречал убитого.

Выпрямившись, он глубоко вдохнул; я почувствовал, что он опять принялся подправлять свой сценический образ, обновляя грим солдата удачи. Атмосфера в кабинете вновь несколько переменилась. По его улыбке, по тому, какое презрительно-веселое выражение приняло его лицо, и по вальяжному жесту было видно, что он собрался бросить очередную реплику вроде: «Вновь Ричард стал самим собой, прочь, тени!»[6] – но мне пришлось его оборвать.

– Если вы ничего не знаете о том, что тут происходило, – сказал я, – то откуда у вас эта записка?

Я положил ее на стол. Он рассматривал ее некоторое время, сведя вместе брови, было похоже, что он собирался с мыслями, но совершенно не выглядел напуганным. Закончив рассматривать листок, он поднял на меня взгляд.

– Значит, вы подобрали ее в участке, – спокойно заключил он. – Я думал, что потерял ее где-то здесь. Правда заключается в том, что я нашел ее дома у Холмса.

Он не сводил с меня неподвижного взгляда.

– Дома у Холмса? А когда?

– Сегодня, прямо перед тем, как отправиться в музей.

– Но вы же сказали, что не знали о том, что собрание в музее отменяется. Так вы ходили домой к Холмсу, когда именно?

– Где-то без двадцати одиннадцать.

– Так-так, значит, остальные не сказали вам, что встреча не состоится?

– Не сказали, – ровным тоном ответил Маннеринг. – Видите ли, у Холмса дома никого не было.

Чтобы оценить то, что я только что услышал, и обдумать тактику следующей атаки, я обошел стол, вновь перечитал записку и положил ее обратно.

– Хорошо, – сказал я. – Послушаем, что там у вас приключилось.

– Как я уже говорил, я должен был подойти к музею в одиннадцать. Мириам со своим братом были приглашены на какой-то ужин и собирались отправиться в музей оттуда; не я ее сопровождал. Но подумал, что компания мне бы не помешала, чтобы… чтобы не выглядеть как человек не их круга. – Маннеринг сильно стиснул зубы. – Я был знаком только с Холмсом. Так что, как я и говорил, я прибыл на Принц-Риджент-корт где-то без двадцати одиннадцать. Мальчишка-консьерж сказал, что там наверху идет вечеринка, и не хотел, чтобы я к ним поднимался. Я, конечно, поставил его на место и поднялся.

Тут Маннеринг замешкался.

– Но никто не ответил, когда я постучался в дверь, и ни звука не доносилось из-за нее. Дверь была не заперта, и я вошел. В квартире никого не было, и я не мог понять почему, особенно после слов консьержа. В дальней гостиной горел камин, растопленный совсем недавно. А эта записка лежала в пепле, близко к огню. Развернутая, как сейчас, хотя и измятая. Я… – Его зубы сжимались все сильнее, а лицо багровело, он говорил как лунатик, поднятый с постели. – Я подобрал ее и прочел. А затем положил себе в карман.

– Зачем?

– Есть причина, но я вам о ней не расскажу. – Он был на грани эмоционального срыва, его черные лохматые брови вновь встали хмурой галкой, а бледно-голубые глаза невидяще и безумно глядели из-под них куда-то сквозь меня. Он заговорил сиплым голосом: – Есть причина, и это не ваше дело.

– Вы не возражаете, если мы расскажем об этом остальным?

– Ни капли.

Я отправился к двери, открыл ее и обратился к Мартину, стоявшему снаружи:

– Соберите всех и приведите сюда. Перед тем как приводить их, возьмите Коллинза, а еще… видели этот огромный черный ящик, который отпер сержант, ну, тот, в котором свинцовый саркофаг? Да, тащите его сюда.

Пока Маннеринг молча стоял, вперив невидящий взгляд в открытые дверцы лифта на другом конце комнаты, я принялся за то, что следовало сделать еще раньше. Как я уже упомянул, в углу этой богато обставленной комнаты находился столик для пишущей машинки. Я приподнял ее; это была машинка модели «Ремингтон-12» со стандартным расположением клавиш и черно-красной лентой. Вытащив из ящика стола лист бумаги, я напечатал