Дело «Тысячи и одной ночи» - Джон Диксон Карр

том притоне… За этим хладнокровием и флегматичностью скрывалась ранимость, которая проявлялась при малейшем знаке пренебрежения, даже если оно не было злонамеренным. Он не любил скандалов, был замечательным семьянином и имел, вероятно, обостренное чувство собственного достоинства. Хотя он, конечно, стал бы это отрицать; похоже, среди присутствующих он обладал самым богатым воображением. И наконец, все знали, что он никого не бросит в беде, не важно, друга или нет.

Доктор Фелл заинтересованно оглядел собравшихся.

– Послушайте же меня, – продолжил сэр Герберт Армстронг, стуча по столу. – Это дело с Музеем Уэйда надо как следует перетрясти. Вы точно четыре месяца в глаза не видели английских газет и вообще ничего об этом не слышали? Так и есть! Оно и к лучшему! Вот вам все стенографические записи, в тех папках. У нас здесь собрались три человека, которые вели это дело на всех этапах вплоть до того момента, когда мы триумфально сели в лужу…

– В лужу? – переспросил Хэдли. – Я бы не стал заявлять столь категорично.

– Ладно, уперлись в правовой тупик. Дело было так. Каррутерс первым получил свою дозу сумасшествия: убийство и совершенно необъяснимые сопутствующие обстоятельства. Затем присоединился я, и мы сумели объяснить обстоятельства, – которые, однако, не имели ни малейшего отношения к убийству. А потом присоединился Хэдли, и мы раскрыли убийство, но все остальное осталось таким же запутанным. Это чертово дело напоминает капусту, с которой нужно сдирать лист за листом, чтобы понять, что все-таки произошло, и под всеми этими слоями красуется одно лишь слово – «дудки». Пыль! – с горечью произнес Армстронг. – Пыль!

Доктор Фелл выглядел несколько обескураженным.

– Это, конечно, мартышкин труд, – продолжал ворчать Армстронг, – но мы разгребем эту кучу бреда в который раз. Нравится вам или нет, садитесь на ковер-самолет. Каждый из нас изложит вам свою часть истории и дополнит то, над чем ломал голову предыдущий рассказчик. А в конце вы скажете, что` нам, черт возьми, со всем этим делать. То есть если придумаете, конечно, в чем я лично сомневаюсь. Ладно, Каррутерс. Поехали.

Каррутерсу явно было не по себе. Он потянулся к стопке машинописных листов в синей папке, лежащих у локтя Хэдли, и с мрачной иронией оглядел собравшихся. Затем на его губах, сжимающих трубку, заиграла усмешка.

– Боюсь, я тут кое-что напутал, – сказал он. – Хотя, сэр, серьезных оплошностей все же не допустил, так что не слишком беспокоюсь. Так говорил сказочник, сидевший на базаре. Советую вам наполнить бокал и крепче держать свою шляпу, сэр, ибо мы взлетаем.

«Впервые мысль о том, что здесь что-то не так…»

Часть первая

Ирландец в арабской ночи: свидетельство детектива-инспектора Джона Каррутерса

Глава первая

Исчезающие бакенбарды

Впервые мысль о том, что здесь что-то не так, высказал сержант Хоскинс, сержант, прошу заметить, при исполнении, и даже тогда во всем этом деле было трудно разглядеть что-то, кроме безумия, от которого лезешь на стену. Хотя у нас на Уайн-стрит случаются веселенькие истории, особенно когда дело касается дебоширов во фраках, все же нарушители общественного спокойствия редко носят пышные светлые бакенбарды.

Я встретился с Хоскинсом вечером в пятницу, четырнадцатого числа, ровно в пятнадцать минут двенадцатого. У меня оставалась еще кое-какая работа в участке, так что пришлось задержаться; устроив себе перерыв, я отправился в киоск на Пантон-стрит за кофе и сэндвичем. Свернув на Хэймаркет, освещенную фонарями, я чуть не налетел на Хоскинса. Он полицейский старой закваски: грузный, важный, с пышными закрученными усами, мне никогда еще не случалось видеть его таким растерянным.

Тяжело дыша, он потащил меня в тень и произнес: «Там!»

– Сэр, – проговорил Хоскинс, – за двадцать пять лет я всяких проделок повидал, но чтобы такое… Этот с длиннющими белыми бакенбардами, пусть даже они и фальшивые! Я их ему так накручу! – злобно рычал Хоскинс. – Вот! – Он указал на свою шею. Прямо над воротником на ней виднелись длинные и глубокие царапины, оставленные ногтями. – Знаете Музей Уэйда, сэр? Тот, что на Кливленд-роу?

Я, конечно же, знал про Музей Уэйда. И все думал, что неплохо было бы туда заскочить, но так и не собрался. Мы получили строгий приказ приглядывать за ним; не только от самого Уэйда, но и от высокого начальства. Я так полагаю, вы слышали о старине Джеффри Уэйде или хотя бы о его кошельке необъятной толщины. Впрочем, его она никогда не удовлетворяла. Лично я с ним знаком не был, но до меня доходили слухи о нем как о вздорном, эксцентричном, «величайшем мастере публичных зрелищ». Кроме того, я знал, что у него имеется кое-какая собственность в районе Сент-Джеймс, включая многоквартирный дом на Пэлл-Мэлл-стрит.

Лет так десять назад он обзавелся небольшим частным музеем (открытым для посещения), которым сам и заведовал. Азиатский или восточный музей, насколько я понял, помню, как-то прочитал в статье, что у него там выставлены еще и несколько хороших образцов старинных английских повозок, словом, чем бы старик ни тешился. Этот музей находится на Кливленд-роу, напротив Сент-Джеймсского дворца. Он втиснулся в восточной части улицы среди маленьких угрюмых скверов и домов, которые, кажется, забросили еще в восемнадцатом веке. Даже средь бела дня этот район не производит впечатления оживленного и цветущего – всюду гуляет эхо, – а уж что там делается в ночи, остается только воображать.

И стало быть, как только Хоскинс упомянул это место, я сразу же заинтересовался. Я велел ему прекратить изрыгать пламя и рассказать мне, что произошло.

– Я обходил территорию, – выпрямившись, стал рассказывать Хоскинс, – и двинулся на запад по Кливленд-роу. Было около одиннадцати, сэр. Я шел к своей следующей точке, на Пэлл-Мэлл-стрит, помахать тамошнему констеблю. И вот иду я мимо Музея Уэйда. Вы же знаете это место, сэр?

Я проходил пару раз мимо него, и в памяти запечатлелся выходящий фасадом на улицу каменный двухэтажный дом, обнесенный с обеих сторон высокой каменной оградой. Еще у него были высокие бронзовые двери, на которых красовался фриз, испещренный, кажется, арабской вязью, – вот по таким приметам и можно узнать это строение. Что Хоскинс, что я перестали изъясняться на этом суконном языке; боюсь, я не в состоянии долго разговаривать в такой тональности.

– Так вот, – доверительно просипел Хоскинс, – дай, думаю, потяну за ручку, мало ли, может, Бартон чего упустил. Ну, сэр, двери оказались крепко-накрепко заперты. И я пошарил туда-сюда фонариком, так, ничего особенного не подозревая, понимаете, сэр; и высветил это. – Тут он остановился. – Ну, я повернулся и ошибиться не мог. Он сидел на