Шато - Жаклин Голдис

Она годами пыталась забеременеть, и очередной врач спросил, носит ли она тапочки. Когда она ответила «нет», потому что ей нравится ощущать дерево под ступнями, он пожал плечами: «Холодные ноги – холодная матка». Услышав такое, я почувствовала непреодолимое желание врезать тому парню. Вместо этого я принесла ей тапочки-угги. Я помню, как мы с Дарси обнимались, и я свирепо произнесла: «Теплая, блин, матка. Окей?»

Наконец, миновав лестничную площадку, я вижу распахнутую дверь в апартаменты Серафины. Внутри роскошной комнаты Арабель маячит у дверного проема, ее лицо бледное – почти того же серого цвета, что и ее шелковая пижама. У внушительной кровати из красного дерева с богатой резьбой и балдахином стоит Викс, рядом на коленях – Дарси. Я медленно приближаюсь. Мой взгляд мечется от малиновых пятен на простынях к неподвижной фигуре и ножу, вонзенному ей в грудь.

Да, старая сука мертва.

Я закрываю глаза, и рука привычным жестом тянется к колье на моей шее. Один бриллиант. Единственный сохранившийся.

Открыв глаза, пытаюсь придать своему лицу расстроенное выражение.

Глава вторая

Дарси

«Приезжайте отметить коллективное вступление в средний возраст с женщиной настолько старой, что она заставит вас почувствовать себя молодыми».

Я провожу пальцами по бумаге густого кремового цвета с тиснением в виде бабушкиного герба. Три льва, удерживающих корону. И если не каллиграфия, то герб уж точно прямо говорит: «Мы важные люди».

Что ж, стоит признать – деньги Grand-mère[4] тоже кричат об этом.

Мне нравится этот герб. Я использую его в качестве заставки на рабочем столе своего стационарного компьютера.

Средний возраст, хотя… разве сорок – это средний возраст? Конечно нет. Это про пятьдесят, верно? Или, по крайней мере, про сорок пять. Впрочем, предоставим Grand-mère возможность пустить шпильку в наш адрес.

В любом случае, сорок мне исполнилось два месяца назад, Викс – полгода, Арабель – два года назад. Она – бабуля нашего небольшого коллектива, и благосклонно принимает это звание. Наверное, потому что сногсшибательна и все еще способна кружить головы. Не говоря о том, что выглядит максимум на тридцать два. А Джейд – малышка. Ей только тридцать девять. Завтра у нее день рождения, и мы все вместе соберемся в шато. Джейд просит не изменять традиции: она хочет чего-то скромного, однако мы планируем грандиозный прием. Вернее, я. Именно я планирую подобные вещи, но скажу, что это от всех нас. Сороковой день рождения заслуживает большого сюрприза. Хотя в свое время, когда я сказала, что не хочу для себя ничего пышного, Джейд устроила мне уютный званый ужин в своем доме в Хэмптонсе. С перепелами. Почему-то воспоминание об их вкусе опять вызывает у меня раздражение.

– Мама. – Нежные пальчики Милы трогают меня за плечо. – Мы уже на месте?

– Пока нет. – Я с нежностью смотрю на прекрасное, наивное личико моей четырехлетней дочери: светлые волосы, как у меня, большие голубые глаза, как у Оливера. Дети взяли от нас все лучшее – и она, и Чейз. Вполне заслуженно. В конце концов, результат оправдал наши усилия. – Мы все еще снижаемся, ангел. Почти на месте.

– Ну, когда мы приедем во Францию, – Мила произносит это со среднезападным акцентом своего отца, – можно я сфотографирую мир?

– Конечно. – Я искренне улыбаюсь Оливеру, сидящему по другую сторону от дочери, хотя у меня сводит живот. Оливер улыбается в ответ, обездвиженный нашим спящим полуторагодовалым сыном Чейзом, которого все еще можно перевозить на руках. Я знаю, что позже мы будем цитировать друг другу фразу «сфотографирую мир», удовлетворенно кивая, глядя на созданных нами прекрасных людей.

Мила снова сосредотачивается на козочках, которых раскрашивает в своей книжке-раскраске «Прованс». Я нашла ее в одном из тех нишевых франкофильских магазинов в Уильямсбурге, где толпятся бруклинские родители, чтобы приобщить своих детей к культуре.

Я снова смотрю на приглашение, в который раз перечитывая странную фразу, нацарапанную чернилами на французском, прямо под каллиграфической надписью. Ее перевод гласит: «И, Дарси, я должна поговорить с тобой о своем завещании. Напомни мне, если я забуду».

Завещание Grand-mère? Страх съедает меня изнутри. И почему она должна о нем забыть?

В девяносто четыре года ее память по-прежнему исключительна. Она помнит каждую горничную и десятки их проступков. Всех моих друзей – и их проступки тоже. Ее плохие воспоминания всегда были важнее хороших. Но мы не виделись целый год. Может, ситуация ухудшилась? Мы не общаемся по телефону. Grand-mère не доверяет ни телефону, ни Интернету. Она доверяет письмам. Письма – это цивилизованно. (Факсимильный аппарат, как ни странно, разрешен. Вот почему я единственный человек в районе большого Нью-Йорка, у которого он все еще имеется.) У Grand-mère много убеждений, и она ожидает, что все вокруг нее будут разделять их.

Почему Grand-mère предложила мне и моим подругам эту поездку? Этот вопрос крутился у меня в голове в течение нескольких недель, с тех пор как она позвала нас. В последний раз она собирала нас вместе почти двадцать лет назад. Ей, конечно, нравятся мои друзья. Мы обычно посещали ее замок по выходным, пока учились за границей. Но это было давным-давно. И почему приглашены только женщины? Без мужей? Без детей?

Остальные думают, что приглашение безобидное – пожилая леди ищет развлечений. Но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенной – за ним кроется нечто большее.

Я отворачиваюсь к иллюминатору, чтобы полюбоваться видом, но по пути отвлекаюсь на растрепанные волосы Милы, едва заметный пушок Чейза и густые черные волосы Оливера. Он недавно сменил прическу – сбрил виски. Я думаю о тысячах раз, когда мои руки запутывались в волосах мужа. Мне нравится смотреть на мою семью, на всех троих. Один. Два. Три. Радоваться, что они есть. Вспоминать. Волосы превращаются в любовь, превращаются в секс, превращаются в… более темные вещи тоже.

Однако сейчас я жадно впитываю открывающийся вид. Мы почти в Авиньоне, вот только все как-то не так. Меня переполняет разочарование, но не удивление. Я ожидала притупления влияния, которое это место оказывало на меня. Я как наркоман, который слишком часто прибегал к своему наркотику. Сейчас уже не найти достаточно большой дозы, чтобы заставить меня забыть. Раньше первый же взгляд на деревья внизу ободрял меня, но теперь, когда облака рассеялись и зелень сменилась коричневым, я чувствую себя одинокой лодкой, болтающейся без якоря в открытом океане.

Несмотря на то, что Оливер и дети не были приглашены, мы решили устроить из поездки семейный отдых. Они останутся