Тайная академия слуг - Ким Иын

Сон Боми прижалась щекой к младенцу и потерлась о его лицо. Затем перевела взгляд на пустой бокал, который оставил Ма Чонсик на столе.

– Чуть не попались, – тихо засмеялась Сон Боми.

Услышав смех матери, младенец проснулся и сразу начал плакать.

– Малыш, ты проголодался?

Младенец плакал все надрывнее. Сон Боми положила его на диван и медленно подошла к бару. Там взяла в руки хрустальный стакан для виски, стоявший в углу, – и в тот же миг стена снова отодвинулась. В комнате за стеной Сон Боми свила уютное гнездышко для себя и ребенка. Там она взяла недавно приготовленную детскую молочную смесь.

Сон Боми не осталось места во внешнем мире. Когда она была поймана при попытке бежать, отца ребенка куда-то увели – и тогда ей пришлось скитаться одной. Теперь у нее не осталось никаких иллюзий. Она осознавала свою реальность. Получив рану на сердце во внешнем мире, девушка пришла в Академию, где в ее душе родилась робкая надежда; она даже завела отношения – и вот к чему это привело… Стоило снова выйти вовне – и она всего лишь доказала себе, что там ей больше нет места.

Надежда – это самая жестокая вещь в мире. Она заставляет сердце учащенно биться, а потом безжалостно разбивает его на осколки. В конце концов, каждый обречен бесконечно повторять один и тот же процесс – падать, так и не достигнув маячившей перед глазами вершины. Вот что такое надежда.

Сон Боми вернулась в Академию, родила здесь ребенка и растила его. На всем свете для нее не было более безопасного места, чем здесь, под землей. Деньги не были проблемой – здесь, в комнате за стеной, их было предостаточно. Сон Боми решила не покидать это место. Но появился незваный гость – и ей нужно было от него избавиться…

Стоя перед дверью в конце коридора с лифтом, ведущей во внешний мир, она колебалась. Может, стоит запереть дверь изнутри? Но она решила не делать этого сейчас. Когда-нибудь сегодняшний незваный гость пожалует снова. И вот тогда эта дверь захлопнется за ним – чтобы он никогда не вышел отсюда…

Если нужно будет защитить ребенка, она сделает все что угодно. Этот ребенок – ее семья и единственная причина жить. Крепко решив это для себя, Сон Боми тихонько напевала колыбельную.

Ребенок на руках матери улыбнулся в полусне. В этом опустевшем месте, где на полу валялись куски бумаги и пыль, родилась и набиралась сил новая жизнь.

Есть такое выражение: катастрофа всегда одновременно и конец, и начало, и отчаяние, и надежда, и антиутопия, и утопия. Сон Боми хотела создать в этом месте утопию для своего ребенка. Ведь после разрушения всегда приходит новая эпоха – полная жизни и возможностей…

* * *

В психиатрической больнице, в палате 301, Чон Гымхи стояла на коленях и драила пол. Она дышала на деревянные половицы, и когда от ее дыхания на них появлялись капельки влаги, тут же начинала протирать их рукавом. Пол и так уже был отчищен до блеска, но Гымхи все никак не могла остановиться, полностью сосредоточившись на своем деле. На ее лбу проступил пот.

– Ты же уже отдраила все утром, зачем пошла по новой? – сказала Ли Чжонсим, входя в комнату. Гымхи, даже не повернув головы, продолжала работать.

– Это ее привычка еще со времен обучения в Академии – как только ее что-то не устраивало, она начинала драить все вокруг, – сказал кто-то, войдя следом за Ли Чжонсим, и засмеялся. – Эй, подруга! Хватит уже натирать, иди-ка сюда…

«Подруга…» Так ее могли называть лишь те, кто провел с ней вместе год в Академии, ее одноклассницы. Отчисленные ученики, подвергшиеся форматированию памяти, испытывали страшные мучения из-за перестроенных нейронных связей в их голове. Некоторые из них смогли восстановиться и вернуться к нормальной жизни, а кто-то так и не оправился после этого – и такие как раз оказывались здесь, в психиатрической больнице. И эти пациенты с радостью встретили только что поступившую сюда Чон Гымхи.

Ли Чжонсим, поддерживая Гымхи, усадила ее на кровать.

– С днем рождения.

Она и остальные вытащили откуда-то тщательно запакованную коробку. В ней находилась дорогая одежда.

Оглядев всех, Чон Гымхи поняла, что они были одеты в платья, а не в свои обычные робы пациентов. Когда она увидела одежду в коробке, то наконец-то улыбнулась. Сняв робу, переоделась в платье.

– Благодаря тебе мы хоть почувствуем атмосферу праздника – неплохо все-таки иногда такое устраивать!

В узкой палате собрались люди, одетые в яркие платья, и все вместе весело смеялись. Одна женщина вышла ненадолго и вернулась с тортом в руках. Ли Чжонсим и другие начали хлопать в ладоши.

– Ну же, подруга, задувай свечи!

– Рада, что старые друзья пришли к тебе поздравить с днем рождения? – спросила Чжонсим.

Но Чон Гымхи замерла, вперив взгляд в дрожащие огоньки на свечах. И вдруг закричала:

– А-а-а, потушите огонь! Потушите его!

Ее била крупная дрожь, зрачки бешено вращались. Она начала бросаться всем, что попадалось ей под руку.

– Э-э-й, мы тебя тут поздравить пришли, что ты вытворяешь? – недовольно забормотали женщины.

Гымхи забилась в узкое пространство между кроватью и стеной, вся сжавшись. Чжонсим поспешила задуть свечи. Огонь вызывал у Чон Гымхи непреодолимый ужас – в ее сознании он был символом разрушения.

– Всё в порядке. Мы потушили огонь. Давай же, – сказала Ли Чжонсим и осторожно подняла Чон Гымхи.

Все, ворча себе под нос, разошлись по своим палатам. Чон Гымхи не могла унять дрожь. Тогда Ли Чжонсим снова сделала ей укол.

– Теперь можно успокоиться. Скоро станет легче, – сказала она, похлопав Гымхи по спине, словно утешая ребенка. Затем уложила ее в постель. Под действием лекарства веки Гымхи потяжелели.

– Не хочешь посмотреть, кто еще пришел? – спросила Ли Чжонсим, но Гымхи не открывала глаз. Она заснула.

– Всё в порядке. Не будите ее.

У края кровати стояла Хан Соджон. Именно она подготовила платья и торт. Ли Чжонсим кивнула и вышла из комнаты.

Соджон смотрела на Чон Гымхи. Та лежала на больничной койке в роскошном дорогом платье.

Немного поколебавшись, Соджон подняла руку и погладила ее по голове. Уже то там, то сям проглядывала седина – словно пепел, осевший на волосах. Из-за этого они казались еще более спутанными и растрепанными.

– И снова пепел…

От когда-то блиставшей Чон Гымхи, современной Золушки, осталась лишь обугленная оболочка – лишенная надежд, блеска и воли к жизни.

Иногда Хан Соджон задумывалась