Сожженные тела на станции Саошулин - Юнь Хуянь

сказал, что тогда заканчивал школу, понимал, что не поступит в университет, будет трудно найти приличную работу, тетя собиралась его выгнать, даже жить негде было, он очень отчаялся насчет будущего, чувствовал, что жизнь бессмысленна, хотел все бросить и считал, что лучше умереть, спасая кого-то, и тут как раз подвернулся такой случай. Ради репутации той девушки он сгоряча взял вину на себя, вот так просто, особо не думая о последствиях… Я спросила его, почему сейчас, спустя десять лет, не пойдет в полицию и не расскажет правду. Он сказал, что то дело в западном пригороде было громким, если его пересмотреть, обязательно будет много публикаций в СМИ, и это навредит той девушке, а она недавно вышла замуж, хорошо живет, надо еще подождать. Я сразу разозлилась, спросила, не любит ли он ее до сих пор. Он долго-долго смотрел на меня, потом сказал «нет», всего одно слово, но сказал так серьезно, что я сразу поняла: он по-настоящему любит меня…

Дун Юэ отвернулась, вытерла глаза и продолжила:

– Я прямо спросила его: если ты больше не любишь ее, почему ко мне всегда так плохо относишься? Он опять сказал «нет» и замолчал, я так разозлилась. Мы стояли на большом мосту, я отвернулась, смотрела вдаль, не обращала на него внимания, не разговаривала. В тот вечер был сильный ветер, мне надуло в глаза, и я почему-то заплакала. Он сразу растерялся, начал с рвением объяснять: говорил, что за восемь лет в тюрьме многое понял, что в жизни все предопределено, что делать и чего не делать – все уже небом решено. В тюрьме он каждый день мечтал выйти, а когда вышел, обнаружил, что большинство людей снаружи тоже заперты, но в другой клетке, и не могут пошевелиться. Он все повторял, что в метро в час пик воняет хуже, чем в камере, поэтому он стал ко всему равнодушным… Недалеко от моста, где мы стояли, проходил железнодорожный мост, и оттуда как раз отправлялся поезд, зеленый вагон медленно-медленно стучал колесами. Глядя, как он уходит вдаль, я сказала: «Ты не боишься, что однажды я сяду на поезд, уеду и не вернусь?» Он тихо обнял меня сзади за плечи и сказал: «Нет, куда бы ты ни уехала, я найду тебя…» После того как я отправилась сюда, я все время ждала, что он придет искать меня, но он не пришел, так и не пришел…

Печаль охватила сердце Го Сяофэнь, она не могла говорить, и Ма Сяочжун поспешил спросить Дун Юэ:

– После твоего отъезда он действительно совсем не связывался с тобой?

Дун Юэ покачала головой:

– Ни сообщений, ни WeChat, ни одного звонка. Я подумала, может, все так и закончилось, как мой отъезд, – внезапно. Он просто ушел, попрощался с местом, где провел несколько лет… На самом деле я все время думаю о нем, беспокоюсь…

– Беспокоишься? – Ма Сяочжун неожиданно ухватился за главное. – О чем ты беспокоишься? Он же взрослый мужчина.

– В то время, незадолго до моего отъезда, он постоянно ругал какого-то Сина, говорил, что тот подонок, его нужно изрубить на куски. Я спрашивала, чем Син ему так насолил, но он не отвечал, просто сидел так на скамейке в парке, сгорбившись, уставившись в одну точку очень долго, с видом крайне озлобленным и беспомощным. Я вдруг вспомнила, что директора детского дома, где содержалась моя сестра, звали Син. Я когда-то долго его умоляла, чтобы оставить сестру в приюте, работала на нескольких работах, давала ему много денег… Я сразу спросила Чжоу Липина, не того ли директора Сина он ругает, не сделал ли тот что-то с моей сестрой. Он поспешил успокоить меня, сказал, что это совсем другой человек, чтобы я не думала об этом, но я все равно боялась. Он стукнул себя в грудь и громко сказал: «Пока я здесь, никто не посмеет и пальцем тронуть твою сестру», только тогда я успокоилась.

– А потом? – задала следующий вопрос Го Сяофэнь.

– Потом долгое время он ходил подавленный, неразговорчивый. А один раз, когда его не было несколько дней и когда я снова его увидела, он показался мне очень измученным. Я спросила, где он был, он сказал, что ходил искать друга, прошел очень длинный путь, искал во многих местах, но не нашел… Это был первый раз, когда я услышала, что у него есть друг. Он сообщил, что это его единственный друг в мире, очень мудрый человек. Когда его арестовали и все говорили, что он серийный убийца, только этот друг изо всех сил защищал его, максимально помог сократить срок заключения, а потом навещал его в тюрьме. Теперь перед ним встало очень трудное дело, и он хотел найти этого человека, спросить совета, как быть…

– Он не намекнул, что за дело его так беспокоит? – нахмурилась Го Сяофэнь.

– Нет, он и так не любил разговаривать, а когда не хотел что-то говорить, даже палкой было не выбить из него ни слова. – Дун Юэ подумала и продолжила: – Хотя он рассказал мне об одном школьном сочинении…

– Школьном сочинении?

– Да, он сказал, что написал много сочинений в школе, но это запомнилось больше всего. Оно было о весенней прогулке. Все остальные ученики писали о том, как весна прекрасна, какими счастливыми становятся люди, какие красивые цветы распускаются, и только он написал о ночном парке, кромешной тьме, когда лепестки устилают землю, и никто не видит, как они опадают, но эта, по его выражению, решимость не жалеть себя во тьме и есть настоящая красота… Потом он спросил меня, не слишком ли по-детски написано это сочинение, а я ответила, что немного, и он громко рассмеялся. Это был единственный раз, когда я видела его громко смеющимся за все время нашего знакомства. Не знаю почему, но в его смехе я не слышала ни капли радости, только чувствовала, что у него на душе очень тяжело, очень грустно…

Когда разговор был закончен, и они собрались покинуть город призраков, Дун Юэ проводила Ма Сяочжуна, Го Сяофэнь и Сяо Чуньхуа до первого этажа. Неизвестно, когда исчезло солнце, с железно-серого неба подул северный ветер. Невидимый сильный ветер, как бушующие волны, врывался в этот город призраков из стали и бетона, несся по всем улицам, поднимал тучи песка, пронизывал все отверстия, издавая оглушительный рев, словно хотел все унести, а что не мог унести, бичевал, расчленял, разрывал, крошил, словом, не хотел оставить ни малейшего признака жизни в этом комплексе призрачных зданий.

Они прижимались к стене, идя