Сергей Валяев - Кровавый передел

Так что профессор Латкин занимался нужным делом — вытаскивал с Того света в Этот любителей экзотики и приключений. Имея, напомню, свой принципиальный взгляд на проблему лечения паразитоносителей.

О нем, Павле Игнатьевиче, слагали легенды. Точнее, о его методах. Например, такой, самый простой. У блюдца парного молока садится пациент. К блюдцу голым задом. За ним прячется профессор. С дубинкой. И как только аспид выползает из ануса полакомиться молочком, медицина огревает тварь по её арбузу, в смысле голове. От такого варварского и неожиданного обхождения какая-нибудь молоденькая и неопытная чупчапча тут же отдает концы, а пациент с радостными воплями летит по больничным коридорам. Потому что лечебная дубина огрела и его болезненно-обнаженную часть тела. Хотя сам эскулап не виноват — предупреждал ведь: уворачивайся, ядрена жопа!

Разумеется, я несколько приукрашиваю действительность, и тем не менее факт остается фактом — проф. Латкин П.И. имел репутацию своевластного, но хорошего специалиста по вирусам, гадам и прочим мелким зверькам, считающим, что человек есть самое удобное гнездышко для продолжения их древнего рода. Древнего — со времен Адама и Евы.

Именно к этому специалисту я и направлялся. Тем более по всем архивным данным выходило, что свою бурную деятельность начинал он на африканском континенте как эпидемиолог.

Институт напоминал стандартное лечебное учреждение. С окнами-полотнами, длинными коридорами, цветочными горшками на полках, телевизорами с пыльными экранами, больными, ждущими приговора у дверей кабинетов. И всюду крепкий казенный запах. Запах геца. Напомню, кто позабыл, гец по-свойски — это страх. Единственное, что радовало, — паразиты по коридорам не трухали.

…Первое, что я увидел, открыв дверь кабинета с табличкой «Проф. Латкин П.И. Без стука не входить», это было блюдце. С молоком. Рядом с блюдцем… нет, не филейная часть пациента, а обыкновенный котенок. Серенький и неуверенный, как февральский рассвет.

За столом восседал моложавый эскулап, похожий мощными габаритами на мясника из универсама. Я представил его с дубинкой в руках и понял, какие сложные чувства могут обуревать паразитоносителя после освобождения от вредной чупчапчи.

— Прием закончен, — гаркнул профессор. — Я не папа римский и грехов не отпускаю!..

— Тогда папа — я, — сказал я. — И грехи принимаю.

— Чего?! — Натянул на чиги очки. — Кто вы такой?!

— Хрен под горой, — отвечал я в рифму.

От такого хамства и наглости, да ещё в родных стенах, профессор потерял дар речи, как все та же чупчапча теряет глупые мозги от удара дубинкой.

— Пппозвольте! — наконец выдавил он из себя, приподнимаясь. — Что вы себе позволяете? Где вы находитесь? Вы находитесь в лечебном…

— … учр-р-реждении, — прорычал я. — Павел Игнатьевич, садитесь. Будьте так любезны. Я о вас знаю больше, чем родной местком…

— Понимаю-понимаю, — плюхнулся в кресло. — Раньше ЧК приходила в дом, а теперь на место службы… В паразитарий… Добро пожаловать… Да-с…

Я поморщился: не люблю истерических фигляров. Не знаешь, чего от них ожидать. Неустойчивая психика. Такие и укусить могут. Сами себя. В минуту опасности. С такими вести себя надо спокойно, без резких движений. Как с аспидами в питомнике.

И поэтому после повторной пикировки: а ты кто такой? Нет, ты кто такой? — мы возобновили беседу уже в теплых, дружеских тонах.

Да, вспомнил профессор, была шальная поездка на африканский материк. После окончания института. Как бы практика. Негроиды мерли как мухи. От тропической лихорадки. Наши специалисты и дипломаты тоже страдали. Некоторые гибли.

Нет, такого Селихова не помнит. Наверное, был, если я так утверждаю. Но чтобы сознательно залечить своего человека… Может быть, какая-то нелепая случайность, медицинская ошибка, передозировка вакцины, да мало ли чего? Когда это все было?.. Зачем ворошить прошлое?

И действительно, зачем? И почему кто-то должен помнить какого-то дипломатишку, загнувшегося от гнуса? Когда старушка смерть выкашивала целые огромные туземные поселения. И негроидов складывали в известковые ямы, как хворост, почерневший на обжигающем блатном шарике.

— А не помните, как вас называли в посольстве? — поинтересовался я. Прозвище? Кликуха там?

— Как же не помнить? — хохотнул. — Тогда я по документам… как Латынин… Поменяли Латкина-то… Чтобы ЦРУ не догадалось, ага. И в самое пекло. А там, в посольстве, очень даже симпатичная курочка… Сейчас вспомню-вспомню… Лия… Лилия… Вот!.. — Плотоядно облизнулся. — Такая. Очень даже недурственная. Вот с такой… э-э-э фигурой, да. — Руками обрисовал образ наяды. — Первая леди, так сказать. Муж у неё был первым атташе или как там… Все по делам-делам, мы тогда ставку на этих чернопопых… Ну да ладно!.. А я тогда был в самой что ни на есть боевой форме. И поимели мы симпатию… В сорок градусов. В тени. Вспомнишь вздрогнешь… — И мечтательно закатил бебики[238] к небесам.

— И что дальше? — вернул я его на землю.

— А что дальше? Муж… как же его… имя такое… нафталинное…

— Фаддей…

— Во! Про это дельце прознал. А как не прознать, когда стенки из спичек, а дама орет на всю Африку. От страсти-с… Как орала, ооо!.. — И снова замечтался.

Я несколько притомился от воспоминаний о любовных похождениях молодого эскулапа на далеком континенте. И напомнил о сути вопроса.

— Ну, Фаддей тихий скандалец супруге, мол, так и так, позор, а та опять орать, мол, он, в смысле я, рыцарь без страха и упрека, у него, в смысле у меня, копье и доспехи… Ого-го!..

— И что?

— Ну, пригрозила, что бросит его одного в черножопой дыре, если будет вмешиваться в её личную жизнь… И все, Фаддей треснул…

— А что с прозвищем?

— Так и пошло — Рыцарь с копьем, — сделал неприличный жест руками. Доспехов, ещё что-то. Веселенькое времечко было. Я потом негритяночек вкусил… Ооо! Это что-то! Темперамент, как у чумы. Никогда с черненькими не кувыркался?

— Нет, — заскрежетал я зубами. — Значит, все это помните, а?..

— Милый! — вскричал мой собеседник. — Я лучше подыхать буду с этим, чем вспоминать трупную кашу в цинковых гробах… Понимаю, тебе нужен крайний. Я — крайний. Если батя там был в это время… значит, помер на моих руках… Ну не помню я его… Такая у нас профессия. Еще с института… Трупы потрошили в моргах, как кур… Учились, так сказать, на практике. А притомишься знаниями, бутылочку водочки или спиртику да бутербродик на зубок. И порядок…

Я поднялся — о чем ещё можно говорить с потрошителем человеческих тушек? Хотя это тоже позиция — помнить лишь то, что приятно помнить. И верно: вспоминать жирноватые лебяжьи ляжки и собственное копье меж ними… На смертном одре… Что может быть милее?

— А вы, как я понимаю, встречались с Фаддеем… Как его там по батюшке? — задали мне вопрос на прощание.

— И не только с ним.

— С супругой, — по тону догадался Доспехов. — Как она?.. Еще в соку? Ох, любительница… Ротик пламенный… А язычок — стручок перчика…

Тьфу ты, плюнул я в сердцах, тиснул бы тебе черт этот стручок в одно интересное место, откуда чупчапчи выклевываются попить молочка.

У двери профессор Латкин попридержал меня за локоток; затоптался, едва не наступив на котенка предрассветного февральского окраса.

— Да, что ещё помню. Лилия, блядь, рога мне… вот такие, — растопырил пятерню над лбом.

Я нервно дернул дверь, перекормленный воспоминаниями о прекрасном и любвеобильном прошлом.

— Да погоди ты! — выказал неудовольствие Рыцарь шприца. — Я к чему?.. Комиссия в то времечко приехала. С инспекцией. Как бы. По медицинской части. Один такой — руководитель. Себя носил. Перед ними Фаддей ох уж лебезил… А уж Лилия как стелилась, стервь!.. И с ним такой… шестерка, так?

— И что?

— Я ж говорю: вроде как проверяли нас. А сами — ни дум-дум, акушеры. И фамилия-то этого руководителя… такая обыкновенная… Ну, как Иванов… Мне Лилия тогда все уши прожужжала… Как же его, черт!.. Из ГБ он был, точно. Я вашего брата за версту чую.

Я прекратил дергать дверь и рваться на свободу.

— И что они проверяли?

— Да больше Лилию, — хохотнул. — Инспекция, одним словом. Фаддей страху натерпелся. А зря: женушка весь удар в себя приняла. Ох, сука, я по ней тоже было усох, а потом на негритяночек… За бусы — такой фейерверк!.. Фрр!..

Я наконец открыл дверь, понимая, что ещё немного — и пристрелю любителя африканских сафари. И ничего мне за это не будет. Матерясь, я поспешил прочь. Вопль таки нагнал меня у лифта:

— А котенок не требуется? Добрый кот будет, как лев!.. Из Африки, мать её так!

В ответ я хрястнул металлической дверью кабины и рухнул вниз. На среднерусскую равнину. Под родное солнышко. Сел в теплую, как отмель, машину и задумался.

Что-то во всей этой african story не складывалось. То ли Фаддей Петрович сознательно опустил некоторые вешки своей биографии, то ли позабыл за давностью, то ли существовала ещё какая-то причина? Хотя его информация была во многом правдива. Вспомнил про Доспехова, например. А про африканскую страсть жены умолчал. И то правда: не рассказывать же первому встречному о слабостях парадного подъезда своей любимой супруги? Да и когда это было? А вот что касается «комиссии»? Не нравятся мне такие инспекции. После них возникали проблемы. Со здоровьем. И жизнью. У тех, кто неправильно понимал авангардную роль партии в истории международного освободительного движения.