Сергей Валяев - Кровавый передел

— Значит, так, Александр, даю диспозицию, — проговорил гражданин Вселенной. — Я иду в обход… Огородом… А ты отвлекай этих… мещан…

— Каким образом? — задал я глупый вопрос.

— Саныч, прояви смекалку, — ответил Фаддей Петрович. — Будь весел и находчив… Действуй! — и вытолкнул меня из теплицы.

Я побрел по тропинке, краем глаза наблюдая за передвижениями в лопухах своего подельника, который вскоре исчез за огромной, как цистерна, бочкой с краской. Черт-те что! Никакой героизации чекистского труда.

Однако делать нечего — надо проявлять смекалку и находчивость. У меня было две идеи. И обе в духе происходящих событий. Первая — стащить портки и побегать за романтической девушкой Ирэн по всему поселку. Вторая побегать, но в штанах за восторженной Лилией Аркадьевной, в девичестве Стеблинской. (Жаль, что со мной не было словесника Резо, он бы тут же убрал первые две буковки из этой фамилии и очень бы этому радовался, как шалун.) Обе идеи были сами по себе хороши, однако волочиться за дамами по пыльным проселочным дорогам? И потом, у них же есть кавалер!

Ах, да! Я совсем забыл про него, хозяина жизни из Тамбовской губернии. Кажется, ему надо помочь покрасить забор?

Дальнейшие события развивались, как в Клубе веселых и находчивых, есть такая передача на TV для деревянных по пояс. И ниже.

Этот красноперый, то есть военнослужащий внутренних войск, приблудился из соседней части, охраняющей коровник с химическими средствами поражения всего живого в радиусе десяти тысячь миль. Лейтенант Доценко помог «девочкам» с удобрениями для теплицы; своим трудолюбием и хозяйской хваткой он завоевал сердца дачных дам. К обоюдному удовольствию, между молодыми вспыхнула, как керосинка, симпатия и даже любовь. И вот результат этих чувств-с — слямзенная из в/ч цинковая зелень гуляет по всем доскам приусадебного участка.

Я полюбовался старательной работой шпанюка.[246]

— Как служба, лейтенант Доценко?

— А что?.. — вздрогнул маляр. — А вы кто?..

— А я майор Пронин, — гаркнул я. — Из спецподразделения по борьбе с расхитителями социалистической собственности. Что ж это, лейтенант, бочку с краской, а?.. Оторвали от боевых товарищей. Нехорошо. Мы давно за вами…

— Так это, товарищ майор… Бочку списали. По сроку хранения.

— Ничего не знаю. — Майор Пронин был суров. — Нужно собрать краску, лейтенант, взад…

— Как это?..

— Соскоблить… все…

— Что-о-о?

— И с дома тоже, — рявкнул я. — Скоблите, лейтенант, скоблите…

— Это же невозможно… — плаксиво заныл воришка в галифе.

— А подрывать обороноспособность отчизны возможно? Или желаете по этапу в дисбат?.. — Впрочем, майор не был солдафоном. И имел крепкое, как портупея, но доброе сердце. — Можете пригласить на помощь женщин…

— Ну, я не знаю… — растерялся.

— Что за разговоры в строю?!

Разумеется, я несколько сгущаю краски… м-да, как лейтенант Доценко зелень цинковую на заборе. Но за общий смысл ручаюсь. Платить надо за все. Даже за бочку с говном.

На страдающий вопль мужа и зятя «девочки» сбежались мигом, как на петушиное кукареканье. Что и требовалось. И пока они втроем решали проблему, как и чем скоблить, мы с Фаддеем Петровичем решали свою проблему, пролистывая амбарную книгу. Пропахшую невозможными запахами духов, помады и пудры. Этакий альбом вечной любви. Записи были нанесены аккуратным девичьим почерком, с завитушечками. Было несколько параметров — время, место, имя-фамилия-прозвище, способ и… оценка по пятибалльной системе. Сексуальных качеств партнера. Я бы расхохотался над всей этой надушенной, фантастической, феерической бухгалтерией, пролистываемой моими руками, да слишком был занят…

Что и говорить, жизнь наша иногда преподносит такие причудливые взбрыки, такие выверты нечеловеческого ума, такие физиологические пассажи, что остается только разводить руками. Да почесывать затылок.

И я нашел! Сидя в лопухах и под бочкой ворованной краски. Нашел. После записи: «Латын. (Доспехов-Рыцарь), разнообразно — 37 раз, 5+!», бежала другая запись: «Кузьма (КГБ-инспектор), сзади — 1 раз, в уазике — 1 раз, под баобабом — 1 раз, 3-».

Я во всю эту галиматью не поверил. Бы. Но как можно не верить собственным неодарвинским буркалам? И тому, что находилось в моих руках. Какая удача, что в плесневелых мозгах молоденькой и, должно быть, хорошенькой Лилечки зародилась столь неодолимая страсть к учету. И это верно, как говорил великий Ленин: социализм — это учет! И вот результат бессонных ночей и высокой производительности лохматушки… Я захлопнул главбуховский фолиант и передал его главному смотрителю. Фаддей Петрович сморщился, будто тяпнул серной кислоты.

— Надеюсь, нашли, что искали?

— Да, — ответил я. — Спасибо.

— Да уж пожалуйста, — засмущался. — Наверное, вы меня презираете? Потряс альбомом любви и греха. — Тряпка! Половая!.. А вот и не тряпка! — И в праведном гневе, вскинув гроссбух над головой, шлепнул его в бочку. Краска с жадностью изумрудного аллигатора в Ниле заглотила творение рук (и не только) человека. Хорошо, что я успел пролистать странички тигрицы,[247] пропахшие африканским зноем и заполошными воплями любви под ветвистыми баобабами. Вот таким вот образом, — промычал старый карбонарий. — И её, проститутку, утоплю здесь же!.. Basta!

— А зачем? — пожал я плечами. — Хай мучается.

— Вы так думаете, Саша?

— Прошлого не вернуть, — кивнул я на бочку. — Никогда. А это страшнее смерти.

— Верно-верно, — вдохновился Фаддей Петрович. — Ха-ха! Как это верно. Александр, вы мой избавитель. Теперь пусть у неё душа болит. А я свободен! Свободен… — И вприпрыжку побежал в теплицу, счастливчик. Праздновать окончательную победу. Духа над плотью, которая у половины человечества таится в лебяжьих ляжках. — Свободен!

Я же направился к калитке. На выход из дачного гарнизона. И был встречен радушными улыбками «девочек». У забора, где уже страдал лейтенант Доценко, пытающийся скребком… Да, такие исполнительные недоумки дошкрябываются до генеральских звезд. Так что мечта манерной Ирэн близка к осуществлению. Хотя её поведение было странным. Как и мамы. Они вовсю кокетничали, игриво закатывали глазки к поднебесью и хихикали, как кикиморы на болотной опушке. В чем дело? Я даже оглянулся, решив, что за мной следует какой-нибудь чин из Министерства обороны. Со всеми своими регалиями. Нет, тот, скорее, должно быть, присутствовал на штабных учениях. В койке у своей пресс-секретарши. И поэтому все эти ужимки относились к моей высокопоставленной особе. Ах да, я же майор Пронин! С поручением от главкома.

— Простите-простите, — сделала климактерический книксен Лилия Аркадьевна. — Мы, кажется, знакомы… Знаете, девичья память, хи-хи… А Ирэн вас помнит, помнит… Да? — и саданула дочь в бок, чтобы та не молчала, как ватрушка перед употреблением.

— Да-да, помню-помню, мама!.. — вскрикнула несчастная, потирая ушибленные ребра.

— И в чем дело? — надул щеки и насупил брови. Неужели и мое имя хотят внести на скрижали истории любви и греха?

— Так это… вот… Вы приказали… как бы, хи-хи… Собирать, так сказать, краску… обратно! Может быть, Артурчик… лейтенант Доценко… вас не так понял, товарищ майор…

И я пожалел этих двух постоянно мимикрирующих дур. Мне вообще присуща жалость к убогим. Что с них взять? Лучше дать. Или милостыню. Или доброго пинка. Или совет:

— Любите папу! И все будет в краске.

— Так мы его любим, любим, любим — закудахтали. — Так можно продолжить работу по озеленению?..

— Продолжайте, — махнул я рукой. — Но папу любите…

— Ой, любим, любим, любим, — и с радостными воплями кинулись к Артурчику, который по цвету уже походил на поникшую дубраву в тихий летний угасающий денек.

Приятно делать хорошее людям, черт подери! Почаще бы все так поступали, как я; уверен, мир был бы другим. Лучше? Не знаю, не знаю.

Я оставил чертополошный рай и его странных обитателей. Надеюсь, теперь навсегда. Иначе всем без исключения натяну ведро с краской по самую выю. Чтобы любили друг друга и берегли, как смешанный лес в среднерусской полосе.

Моя автостарушка пропылила по ухабам, выкатила на темное полотно шоссе. Из пролеска пока несмело выглядывали сумерки, как дети в освещенную, праздничную гостиную, которую покинули взрослые, встречающие дорогих гостей.

Вот и все, Алекс, сказал я себе, вот и все! Круг замкнулся — проблему гибели моего отца можно списывать в архив. Право, десять лет назад моей рукой водила рука Господня. Когда я нажимал на спусковой крючок оптической винтовки. Тогда, помнится, пуля нашла лоб зампредседателя Кузьмина. Обыкновенная такая фамилия, похожая на «Иванов». За глаза его называли Кузьма. Я почти уверен, что это он посетил дипломатическую миссию в Анголе. С невнятными целями. Может, это совпадение, что пути-дорожки его и отца сошлись в африканском сафари? Хотя подобные случайности весьма подозрительны. Особенно для Конторы, где даже встречи в коридоре или у фаянсового бегемота вызывают вопросы. У тех, кто несет ответственность за чистоту чекистских рядов.