Сердце волка - Андрей Михайлович Дышев

сможете сказать конкретнее, я рассчитаюсь с вами за оставшиеся дни.

– Да, желательно, чтобы вы это сделали.

– Мы уедем в один день. Вам придется рассчитать нас обоих сразу, – предупредила меня Марина, но эти слова в большей степени предназначались профессору.

Курахов спорить не стал. Я заметил, что в присутствии посторонних он очень сдержанно проявлял свои чувства к падчерице. Марина же вела себя так, как хотела. Этические тормоза были ей неведомы.

Больше нечего было высиживать за этим столом. Я встал. Марина и профессор терпеливо ждали, когда я уйду. Они слишком явно тяготились моим присутствием, и я не стал прощаться и желать хорошего вечера, повернулся и пошел к своей черноокой гостинице, где впервые с начала курортного сезона не светилось ни одно окно, ни один витраж.

У чугунной калитки я обернулся. Курахов с Мариной, держась, подобно влюбленным малолеткам, за руки, медленно плыли в потоке отдыхающих, и белый костюм профессора на фоне пестрых нарядов смотрелся как дефектное пятно на цветной иллюстрации. Но не они заставили меня вздрогнуть и напрячь зрение.

Сбоку, пробиваясь сквозь толпу, часто мигая дальним светом фар, с закрытой "кирпичом" санаторной аллеи медленно скатывалась белая "сузуки свифт". Люди, попадающие в зону луча, начинали суетиться, пятиться спиной, расступаться, махать руками и ругаться. Какой-то экспансивный подросток двинул по переднему колесу ногой. В свете фар курился сигаретный дым и кружились сизые облака автомобильных выхлопов. Машина толкала впереди себя, словно минный трал, белые конусы света. Вырвавшись из людской лавы, "сузуки" взревела, взвизгнула колесами, шлифуя асфальт и, сделав крутой и стремительный вираж, остановилась у плетня восточного ресторанчика, где посетители сидели у низких столиков на коврах, скрестив ноги.

Влада я узнал по крупной фигуре и кожаной безрукавке, надетой на голый торс. Сильно хлопнув дверью, он вышел из машины последним, вслед за двумя непричесанными девушками в бикини, лохматым худым парнем в потертом джинсовом костюме и Анной, одетой совсем не в стиле своей компании – в бархатное вечернее платье.

* * *

По-видимому, он хотел изменить голос и для этого поместил трубку в какой-то бак, может быть, даже в унитаз. Голос двоился эхом, фонил, но я все равно без труда узнал капитана.

– Ну что, Вацура, ты уже созрел?

– Не понимаю, о чем вы? Кто со мной говорит?

– Сейчас узнаешь…

Пауза, шорохи, негромкий стук. Не выпуская трубку, я без всякой надежды кинулся к столу, оттуда – к сейфу, пытаясь вспомнить, куда я сунул диктофон. Мой абонент тем временем произвел какие-то манипуляции со своим телефоном, скорее всего, обмотал его тряпкой.

– Ну как, въехал? – прозвучал тот же голос, но уже приглушенный, далекий. – Бабки нашел?

– Бабки? – переспросил я, открывая дверку сейфа и вместе с трубкой радиотелефона засовывая голову внутрь. Диктофона, как назло, не было! Кажется, в последний раз его брала с собой на пляж Анна, используя, как плейер.

– Да, да, бабки! И не прикидывайся идиотом, не то меня сейчас икота задушит… Слушай меня! Мы тебе решили сделать подарок. Достаточно двадцати пяти. Пять штук можешь оставить себе… Алло! Слышишь меня?

– Это невозможно, – ответил я, на всякий случай заглядывая в книжный шкаф.

Возникла недолгая пауза. Капитан, конспирируясь, снова залез в унитаз.

– Черт с тобой! Гони двадцатник, и можешь жить спокойно.

– У меня нет таких денег.

– Ты хорошо подумал, таранка сушеная? Ты пошевелил мозгами, прежде чем говорить такие слова?

– Секундочку, я переверну кассету в диктофоне!..

В трубке что-то треснуло, и телефон захлебнулся частыми гудками. Я швырнул трубку на диван, проследил, как она ткнулась короткой антенной в декоративную подушку, отскочила, сделала сальто и шлепнулась на ковер.

Я сплюнул, путанно выругался, выскочил в приемную и, приоткрыв дверь, ведущую на лестницу, крикнул:

– Рита! Стекольщик приходил?.. Эй, ты жива там, Рита?

Внизу скрипнула дверь. Девушка поднялась на несколько ступеней вверх, запрокинула голову, глядя на меня.

– Я дважды звонила, но он не пришел.

– А постельное белье отвезла в прачечную?

– Нет.

– Почему?

– Не успела.

Я ударил кулаком по перилам.

– Слов нет! – воскликнул я. – Нет слов! Было бы странно, если бы ты успела!

– До четырех часов не было воды и света, – глядя в стену, ответила Рита. – Я едва управилась с обедом.

– Это твои проблемы, – почему-то решил я.

– Нет, это уже ваши проблемы, – ответила Рита. – Я ухожу.

– В каком смысле?

– В прямом… Надеюсь, никакого заявления писать не надо?

Я молча смотрел вниз, где на ступенях, опираясь локтями о полированные перила, стояла Рита. Настенные бра в виде свечей с медным подсвечником освещали лестничный пролет слабо, и лицо девушки было в плотной тени. В этой позе уставшего человека, тем не менее сохранившей грациозность и застывшую гибкость, что-то напоминало Анну, ее тихое бунтарство и непреклонность, ее замедленный, скрытый взрыв, благородное коварство мстящей самки.

Я сошел к ней, коснулся пальцами подбородка, приподнял голову так, чтобы скудный свет падал на лицо.

– Ты будешь последней, – произнес я. – Последней, кто меня бросил.

– Нет, – бросила Рита и отошла на шаг. На ее лицо снова упала тень. – Это вы…

Она не договорила. Над темной стойкой бара, словно театральная кукла, всплыла лохматая голова священника.

– Простите, Кирилл Андреевич, я, должно быть, помешал… кхы-кхы!

Он посторонился в сторону, пропуская Риту. Я зашел за стойку. Под ногой треснул пластиковый стаканчик.

– Вы простужены, батюшка, – сказал я, рассматривая стеллажи и снимая с полки граненый штофф с английским джином. – Хотите выпить?

– С удовольствием… А это водка? Водку я как-то не очень…

– Это лучше водки. И немного крепче. Льда я вам не кладу. Разбавить тоником?

– Не надо, не утруждайте себя. Пусть будет так.

Он взял бокал, поклонился – то ли ему, то ли мне, и медленно выпил. Дворик на мгновение осветила вспышка молнии. Я мысленно считал секунды. Грома не последовало.

– Надвигается гроза, – сказал священник сдавленным голосом, украдкой занюхивая ладонью, словно сам себе