Сердце волка - Андрей Михайлович Дышев

– Любила – не то слово, – тихо сказала она. – Я его… я его просто… в гробу хотела видеть! Меня тошнит, когда я вспоминаю его липкие руки и мокрый язык. Он облизывал меня, как тарелку из-под варенья, есть такой способ…

Она внимательно посмотрела на меня, как визажист на своего клиента.

– Один раз встретишь ублюдка, так потом начнешь ненавидеть всех мужчин… Это ничего, что я так вам говорю?

Я молчал. Это было самое умное из того, как можно было бы отреагировать на слова Марины.

– Перепихнулся со мной один раз, а потом стал смотреть на меня, как на унитаз и трястись от страха, что его курица обо всем догадается. Знаете, это так мерзко – узнать, что отдала себя трусу.

Она повернулась, сделала несколько шагов, остановилась.

– А вы, наверное, очень огорчились, когда посмотрели на мои руки, да? Представляю, как бы вы размазали меня по стене, если бы это я кинула камни. Примите соболезнования! Милицию не обидишь, перед ней пресмыкаться надо! Очень, очень вам сочувствую!

И побежала по лестнице на набережную.

– Ну, что там? – спросил профессор, когда я вернулся во двор.

– Ничего, – ответил я безразличным голосом, поднялся на второй этаж, взял ключи от номера молодоженов и открыл дверь.

Стеклянные крошки блестками осыпали обе кровати и пол. Сила удара была настолько велика, что несколько осколков размером с мелкую монету вонзились в противоположную от окна стену. У двери в душевую валялась бутылка из-под шампанского. Я поднял ее, держа двумя пальцами за пробку, сунул под кран, смывая стеклянную пыль, потом вытащил пробку и вытряхнул клочок газетной бумаги, скрученный трубочкой.

Заголовок статьи был вырезан таким образом, что от него осталось всего два слова: "УХОДИТ ВРЕМЯ".

24

Никогда бы не подумал, что Марина так сильно привязана к Курахову. Если бы я не узнал причину ее слез, то подумал бы, что с ней случилась большая беда. Она сидела за круглым столиком открытого кафе, освещенная гирляндой разноцветных ламп, и ее заплаканное лицо в ритм тяжелого рока меняло цвета с красного на синий, словно девушка примеряла маски. Профессор с безучастным видом рассматривал маслянистый коньяк на дне стакана и о что-то говорил Марине. Когда я понял, что в эти минуты они вряд ли нуждаются в моем обществе, уйти незамеченным было уже невозможно.

– Добрый вечер, господин директор! – первым приветствовал меня Курахов, но сесть рядом не предложил.

Марина не пыталась скрыть слезы. Всхлипывая, она чуть-чуть отпила темного вина, затем еще и еще раз, словно в стакане был горячий чай. Губы девушки не оставляли на стекле следов помады, что выглядело непривычно и даже странно, как если бы не было следов за человеком, идущем по глубокому снегу.

– Может быть вы сумеете уговорить Валерия Петровича, – слезным голосом произнесла Марина и придвинула мне стул.

– Нет, – сдержанно сказал профессор, продолжая гонять коньяк по дну стакана. – Господин директор не сумеет меня уговорить. И вообще, хорошо было бы обойтись без советчиков.

Но было уже поздно. Я воспользовался приглашением Марины, сел за стол и с напускной заботливостью спросил у девушки:

– Что случилось?

– Ничего особенного, – ответил за Марину профессор. – Так сказать, пустяковая семейная проблема. Поверьте, мы сумеем ее решить без вашей помощи.

– Нет-нет! – взяла меня за руку Марина. – Не уходите! Я прошу вас, не уходите, не оставляйте меня…

– Дело в том, – поспешил по-своему изложить суть проблемы Курахов, – что, на мой взгляд, Марише небезопасно оставаться рядом со мной. Я купил ей билет в Москву. Но, как видите, начались капризы.

– Я вам не чужая, – с трудом произнесла Марина. Слезы стремительно накатывали и начинали душить ее. – Я вам не чужая!! – дрожащим голосом повторила она. – У меня больше никого нет… Зачем вы так со мной…

– Ну-ну, хватит! – профессор испугался марининых слез и накрыл ее ладонь своей рукой. – Не надо расстраиваться. Я все знаю, Мариша, слова здесь лишние. Я беспокоюсь о твоем благополучии, только и всего.

– А что вы имели ввиду, Валерий Петрович, когда говорили о небезопасности? – спросил я.

Вопрос был лишним и ненужным. С моей стороны это была бесполезная попытка защитить честь своего "пятизвездочного бомжатника", профессор же воспринял этот вопрос как вызов.

– Я имел ввиду то, что имел ввиду, – сухо уточнил он. – И не пытайтесь убедить меня в том, что проживание у вас ничем не грозит ни мне, ни Марише.

– Вы не правы, – слабым и гнусавым голосом, словно у нее был сильный насморк, произнесла Марина. – Мне никто не угрожает. Я никому не нужна, чтобы мне угрожать. Но оставить вас в такой обстановке, это все равно, что предать… Это не по-христиански.

– Хорошо! – Курахов легко шлепнул ладонью по столу. – Ты останешься в Крыму. Я устрою тебя в хорошую ялтинскую гостиницу. В нормальную государственную гостиницу с нормальными порядками.

Марина отрицательно покачала головой и вытерла глаза ладонями.

– Нет, я должна быть рядом с вами.

– Упрямство еще никогда не доводило до добра, – высказал сомнительную банальность Курахов.

– Я останусь с вами, – тверже повторила Марина.

Курахов промолчал и покосился на меня. Наверное, он ответил бы Марине резко, если бы меня здесь не было.

Некоторое время мы молчали. Марина, затихая, как короткий и сильный летний дождик, еще время от времени всхлипывала, но ее глаза уже утратили влажный блеск, и в бокале кончилось вино. Она, демонстрируя спокойствие принявшего окончательное решение человека, принялась переплетать рыжую косичку, а Курахов угрюмо уставился на дно своего стакана. Я думал над тем, что лучше сделать – заказать двойную порцию мороженного или же вежливо распрощаться и оставить взрывоопасную парочку.

– Кстати! – не совсем приятным тоном произнес профессор, не меняя позы, отчего я не сразу понял, к кому относится это "кстати". – Я ставлю вас в известность, что также вынужден освободить номер раньше срока.

Я пожал плечами, мол, вольному – воля.

– И скоро вы намерены уехать?

– В самое ближайшее время, – неопределенно ответил Курахов.

– Когда