Без алиби - Андрей Михайлович Дышев

Погода испортилась вконец, небо затянули бесконечные серые тучи, снова пошел дождь, но такая погода меня сейчас устраивала: все отдыхающие, коль на пляже делать нечего, ломанулись в Судак и поселок. Они бродили по магазинам, рынку, выставочным залам, крепости, и в толпе я не был слишком заметен.

Первым делом я заскочил к Климу, надеясь, что мне повезет, и я застану его дома. Открыла мать, извинилась, сказала, что Клим рано утром уехал в Грушевку за свининой и до сих пор не возвратился. Я попросил женщину передать, что зайду, как мы условились, вечером, и быстро пошел на дачу, чтобы еще раз посмотреть в очаровательные глазки Анны. Но в домике никого не было. У меня был свой ключ, я открыл замок, вошел в коридор и распахнул дверь комнаты Анны.

Аккуратная девочка, этого у нее не отнимешь. Койка заправлена, на тумбочке порядок и, кажется, вымыты полы. Мне хватило бы двух минут, чтобы обыскать комнату, но не смог себя пересилить и опуститься до того, чтобы копаться в ее вещах.

Теперь хорошо бы заглянуть домой. Понимаю желание милиции поймать меня, но не могут же они сутки напролет караулить меня в кустах? Для этого всего отделения не хватит. Эта мысль придала мне уверенности, и все же я пробирался к дому самыми путанными тропами – через крепость, ее главные ворота, затем мимо кафе "Встреча" вышел на пустырь и уже оттуда спустился к дому, перебегая из подъезда в подъезд.

Стоит два дня не заночевать дома, как сразу возникает ощущение, что не был в родных апартаментах, по крайней мере, месяц. Когда я неслышно закрыл за собой дверь, вошел в комнату и увидел знакомую до деталей обстановку, мебель, вещи, книги, то сердце сжалось от нахлынувшей тоски – теперь все это казалось отдаленным, оторванным от меня, отгороженным какой-то непреодолимой стеной. Правильно говорят: от сумы да тюрьмы не зарекайся. Я еще не в тюрьме, но уже не свободен. Но почему? По чьей воле?

Я бродил по комнатам, бесцельно перебирая вещи, заглядывая под диван, шкаф и стол – если у меня так спокойно можно найти пистолет, не подложена ли на этот раз бомба? В маленькой комнате, из которой я совершил свой отчаянный прыжок, окно было закрыто, штора задернута – милиция оставила после себя порядок, хотя и провела аккуратный обыск.

Я попытался приготовить себе завтрак, но аппетит разгорался намного медленнее, чем усталость, и я выключил огонь под кастрюлей, в которой вода уже почти закипела, лег на диван, накрыл голову подушкой и долго лежал так без движения.

Жалость к самому себе – вот чего надо опасаться в критической ситуации. Это чувство не побуждает к решительным и смелым действиям, а заставляет безропотно страдать и ждать помощи со стороны. Мне никто не поможет, говорил я себе, этот тот самый случай, когда совершенно бесполезно кричать "Помогите!", это все равно что в безлюдной тайге, в непроходимом болоте, где я один, по пояс, по грудь в черной жиже, и с каждой минутой меня все глубже и глубже засасывает в трясину. Можно плакать от жалости к себе, можно изорвать все голосовые связки, зовя на помощь – все это лишь ускорит конец.

А самому – оно даже проще. Сам приказываешь, сам исполняешь. Сам себя никогда не предашь – вот, что еще очень важно. И задача вовсе не такая сложная – найти человека и обезвредить его. Можно сказать, нет более подходящей для меня задачи, чем эта. Семь лет в разведке этим и занимался. Я уже не говорю об Афгане, где был старшиной разведроты, а по сути, командовал разведгруппой. Два десятка парней за спиной, пулемет Калашникова на плечо – и вперед! Найти и обезвредить – такая понятная и привычная задача. И находил, и обезвреживал. Два ордена Красной Звезды, медаль "За бэзэ", за боевые заслуги, значит, отхватил и считаю, что заслуженно.

Я лег на спину, и подушку положил уже под голову.

Так вот, продолжим. Как говорил Никита Сергеевич, цели ясны, задачи определены. Мне нужен Джо. Это такой клубочек, который не оставляет за собой нити, и схватиться не за что, кроме как за сам клубок. Умеет вовремя обрезать за собой хвосты. Найти такого сложно, но возможно. Во-первых, он все время крутится рядом. Пока меня не посадили и не начали раскручивать уголовное дело – а ему надо именно это – Джо будет контролировать ситуацию и по возможности подливать на мою голову помоев. Во-вторых, он здорово засветился, и я его без труда опознаю. И в-третьих: кто-то из моих друзей работает на него, и даже если предположить, что Джо – профессионал высочайшей категории, то про двух альпинистов, Анну и Клима я такого сказать не могу и потому уверен, что рано или поздно кто-то из них допустит ошибку и попадется в мою ловушку.

Остается вопрос вопросов: почему именно на меня вешают убийство Новоторова? Предположим, что милиция отлавливает меня и предает суду, а органы правосудия доказывают мою вину. Дело получает огласку. К чему это приведет?

Я встал с дивана и принялся ходить по комнате. К чему приведет? Да ни к чему! Взрыва общественного спокойствия не произойдет, выборы президента не отменят, курс доллара не подскочит. Быть может, где-то в приамазонской сельве шарахнет кулаком по банановому дереву Волк Августино и крикнет: "Он продолжает убивать наших людей!", может быть, Валери устроит маленький скандал, будет бить чашки и кричать: "Я же приказывала не трогать его! Кто упрятал его за решетку?" Может быть какие-то обиженные, задавленные Новоторовым конкуренты вздохнут и скажут: "Слава Богу, нашелся отважный человек!" Ну что еще может случиться?

Я не видел ни логики, ни смысла. Конечно, свой смысл во всей этой истории был, иначе чем еще можно было объяснить столь тщательную подготовку убийства Новоторова и улик, которые сыграли против меня? Шлифуя полы своей комнаты я, несомненно, к разгадке не приближусь ни на шаг. Шерлок Холмс из меня никудышный, методами дедукции я владею слабо. Значит, надо делать то, что я хорошо умею – взять Джо. А когда он будет у меня в руках, я найду способы заставить его помочь мне разгадать последний вопрос.

Теперь надо