Без алиби - Андрей Михайлович Дышев

думаешь, что ваша стена способна полностью раскрыть суть человека, обнажить его душу? Это только в песнях Высоцкого можно взять парня в горы и узнать, кто такой. А в жизни, Кирюша, человек удивительно многолик. На стене он совершает подвиги, рискует ради тебя жизнью, а когда стена уже покорена, и впереди ждет весьма скромная проза жизни, а на голову вдруг сваливается пятьдесят тысяч баксов – он с такой же самоотверженностью закладывает тебя милиции. И при этом, заметь, абсолютно уверен, что совершил очередной подвиг.

– Я не думал, что ты такая циничная.

– А думал, что подозревать в предательстве можно только женщин, да? У тебя, Кирюша, стойкий комплекс. Синдром аферизма, граничащий с женоненавистничеством. Это у тебя после твоей красавицы Валери. И я тебя понимаю. Она навешала тебе столько лапши на уши, что ты уже не способен отличить, где заканчивается лапша, и где начинаются уши, и дергаешь себя, как клоун, за живое.

Я никогда еще не видел Анну такой возбужденной и жестокой. Щеки ее порозовели, глаза заблестели. Она, забыв о своей наготе, сбросила с себя одеяло, сложила на груди руки, одну ногу положила на другую. В этот момент она была чертовски красива, но мне, понятно, было не до любования ее красотой.

– Ну хватит! – потребовал я пощады. – Суду все ясно. Будь проклят этот банк со своим вознаграждением.

– Ну почему же? – возразила Анна. – Это прекрасная проверка на вшивость. Ни один тест, ни одна скала не раскроет так человека, как эта история с убийством Новоторова. Я рада, что она даст тебе возможность разобраться в друзьях, и уяснить, кто чего стоит… Ну, ладно. Подай-ка мне халат.

Я отвернулся к окну, пока Анна одевалась. Она вышла в коридор, открыла холодильник и стала выкладывать на стол продукты.

– После таких эмоциональных разминок я не могу совладать с голодом, – призналась она, намазывая на ломоть белого хлеба кабачковой икры. – Ты будешь?

Мы ели бутерброды в прикуску с пучками зеленого лука. Шел второй час ночи.

– Как думаешь действовать дальше? – спросила Анна, намазывая себе второй бутерброд.

– Ты слушала сегодня радио?

– Да. Водитель в тяжелом состоянии.

– Я хочу провести очную ставку.

– Ты поедешь в Ялту?

– Да. Я уже договорился с Климом, он меня отвезет.

– Но тебя сразу арестуют, как только ты заикнешься об очной ставке!

– Там, в районном отделении милиции, работает мой бывший сослуживец. Попрошу, чтобы он сделал все под протокол.

– Формально он будет обязан тебя задержать.

– Буду надеяться, что этого не произойдет.

– Не знаю, – покачала головой Анна. – Мне кажется, что все это мартышкин труд.

Она вернулась в комнату, села на койку, долго смотрела на меня. Я стоял в дверях. Черная кошка Людка протирала собой мои кроссовки и мурлыкала так, что, казалось, дрожат стекла.

Анна развязала бретельки халата, и он упал к ее ногам. Она легла, натянула на себя тонкое одеяло.

– Выключи свет, – попросила она. И уже из темноты: – Ты где думаешь спать?

– Пойду на пляж, – ответил я. – Там тепло и места много.

Господи, думал я, выходя через калитку в ночь, избавил бы ты меня от одной любви, но дал бы другую.

* * *

Чем скромнее у человека жилище, тем меньше его стесняют гости. У моих скалолазов на двоих – две палатки и один очаг. Из еды – дюжина банок тушенки да десяток пакетиков порошковых супов. А всегда принимают меня так, словно у них особняк из двадцати комнат.

Еще на шоссе я заметил, что рядом с палатками горит костерок. Оказалось, что Гриша не спит, сидит, задумавшись, на каменном стульчике, смотрит в огонь. Я, ломая на своем пути ветки, вынырнул к нему из мрака ночи, ожидая, что он сейчас схватится за топор, но Гриша лишь медленно поднял сонное лицо и, узнав меня, радостно улыбнулся.

– А-а, – шепотом сказал он. – Беглый каторжник! Садись к костру, сейчас твои кандалы распиливать будем. А почему снял полосатую робу?

Юмор у него, надо сказать, еще тот. Я присел рядом, подкинул в костерок ветку.

– Князь спит?

Гриша кивнул.

– Князь рано ложится, рано встает. У меня же все наоборот. А сегодня, из-за погоды, с обеда до вечера дрых в палатке. Вот сейчас и не спится… А ты ложись на мое место. Утро вечера мудренее, утром будем решать, что с тобой делать.

Я смотрел на освещенное красными бликами круглое, вечно подпухшее и помятое лицо Гриши, и в голове кружились слова Анны: "На стене он совершает подвиги, а потом с такой же самоотверженностью закладывает тебя милиции". Я не хотел, чтобы Гриша по выражению моего лица догадался, о чем я думаю, и, кивнув ему напоследок, полез в палатку.

Прошли те времена, когда я спал по десять часов подряд, не просыпаясь ни разу. Теперь же одна половина мозга спала, а другая следила – не треснет ли ветка под чьими-то ногами, не заскрипят ли тормоза машины на шоссе. Словом, это был не сон, а сплошное мучение, и как только стало рассветать, я вылез наружу, где чувствовал себя в большей безопасности.

Бодрствующая смена лагеря сменилась. Теперь у очага я увидел Князева. Он сидел на корточках перед примусом и энергично подкачивал в него воздух. Гриша, надо полагать, уже спал в его палатке. Мы молча приветствовали друг друга.

Я сбегал к морю и искупался – не столько ради удовольствия, сколько ради того, чтобы убедиться в отсутствии на шоссе машин, а среди деревьев – засады. Когда вернулся, Князев уже разлил по кружкам кофе и намазывал на хлеб шпротный паштет.

– Как будешь выкручиваться? – спросил он.

– В Ялту поеду, – ответил я. Когда я разговаривал с Князевым, то невольно перенимал его манеру, и фразы мои становились короткими и скупыми. – Предстану перед водилой. Пусть подтвердит, что не я стрелял.

– Правильно, – кивнул Князев.

На этом, собственно, наша беседа и закончилась. Мы молча допили кофе, любуясь облачком, которое белой шапкой налезло на вершину Сокола, затем Князев встал, закинул за плечи маленький