Кристофер Мур - Дурак

— Весьма прискорбно мне, но нет.

— Ой. Ну тогда мы пойдем.

— Прощайте, парни, будьте начеку, — сказал им Кент. — И помните — сражаются всем телом, не только мечом.

Два фелефея с поклонами вышли из портомойни.

— Теперь расскажут Эдмунду, где мы прячемся? — уточнил я.

— Вряд ли. Но тебе все равно лучше облачиться.

— Мытея, как мой шутовской наряд?

— Исходит паром у огня, сударь. В доме-то носить уже можно, сдается мне. Я верно услыхала, что вы кинжалом пробили ухо лорду Эдмунду?

— Я? Простой шут? Нет, глупая девица. Я безобиден. Укол ума, пинок гордыне — вот и весь урон, который шут умеет нанести.

— Жалко, — сказала портомойка. — Он и не такого заслужил за то, как обращался с вашим стоеросовым дружком… — Она отвернулась. — Да и с остальными.

— А почему ты, кстати, сразу не прикончил этого мерзавца, Карман? — осведомился Кент. Околичности не пережили такого пинка и, обеспамятев, забились под ковер.

— Ага, ори погромче, тебя плохо слышно. Простаку закон не писан.

— А самому тебе вольно ж бывает голосить: «С добрым утречком! Погоды у нас стоят мрачные, а я развязал окаянную войну!»

— Теперь у Эдмунда своя война.

— Вот видишь? Опять за свое.

— Я как раз шел тебе сказать да наткнулся на призрак-девицу — она обхаживала Харчка. Потом этот дуболом выскочил в окно, пришлось спасать. Призрак намекнул, что ублюдка может спасти Франция. Может, он стакнулся с королем Пижоном и готовит вторжение?

— Призраки знамениты своей ненадежностью, — сказал Кент. — К тому ж тебе не приходило в голову, что ты мог спятить, а это все тебе просто привиделось? Харчок, а ты-то призрака видал?

— Внамо дело — я даве ф ней покуролефил, только потом ифпугалфя, — сокрушенно молвил мой подручный, пуская мыльную пену изо рта и уныло созерцая свою оснастку в горячей воде. — Наверно, у меня на приблуде теперь фмерть.

— Водопряха, смой смерть с его приблуды, будь добра?

— Вот уж дудки, — молвила та в ответ.

Я придержал колпак за кончик, чтоб не звякал, и для пущей искренности склонил пред нею голову.

— Лапуся, ну в самом деле. Спроси себя, что б на твоем месте сделал Иисус?

— Будь у него роскошные сисяндры, — добавил Харчок.

— Тебя забыли спросить.

— Извиня-юсь.

— Война? Убийство? Измена? — напомнил Кент. — У нас был план?

— Ладно, будет, — молвил я. — Коли у Эдмунда своя война, всем нашим замыслам гражданской войны между Олбани и Корнуоллом кранты.

— Все это мило, но на мой вопрос ты не ответил. Почему ты не прикончил ублюдка?

— Он дернулся.

— Так ты намеревался?

— Ну, все в подробностях я не продумал, но когда метил кинжалом ему в глаз, догадывался, что исход может быть фатальным. И, должен сказать, хоть я и не стал задерживаться, дабы насладиться торжеством, мне по душе, как оно вышло. Лир говорит, у стариков убийство заменяет блядки. Скажи мне, Кент, ты вот много народу погубил — у тебя оно так?

— Нет. Отвратительная мысль.

— Однако Лиру верен ты.

— Я вот начинаю задавать себе вопрос, — молвил Кент, присаживаясь на опрокинутое корыто. — Кому я служу? Зачем я здесь?

— Ты здесь, потому что во всевозрастающей этической двусмысленности нашего положенья ты в своей праведности постоянен. К тебе, мой изгнанный друг, мы все обращаемся. Ты — огонек во тьме деяний политики и кровного родства. Ты нравственный хребет, на который все мы вешаем клочки окровавленной своей плоти. Без тебя мы просто-напросто комки желаний, что в корчах извиваются в собственной лживой желчи.

— Правда? — молвил старый рыцарь.

— Ну да, — ответил я.

— Тогда я не уверен, что вообще хочу с вами водиться.

— А кто тебя теперь возьмет? Не то чтоб у тебя был выбор. Мне надо повидаться с Реганой, пока проколотые уши байстрюка не отравят своим гнойным воском все наше правое дело. Доставишь ей посланье, Кент… ой, Кай?

— Наденешь ли штаны, Карман? Или хотя бы гульфик?

— Надо полагать. Это всегда входило в план.

— Тогда и я доставлю ктиву герцогине.

— Скажи ей… нет, спроси ее, держит ли она еще ту свечку, что обещана Карману. А потом спроси, не может ли она встретиться со мной в каком-нибудь укромном уголке.

— Ну я пошел. И пока меня не будет, шут, постарайся никак не убиться.

— Киска! — молвил я.

— Ничтожный грызунишка, — рекла в ответ Регана, облаченная в сияющий кармин. — Тебе чего?

Кент привел меня в келью где-то глубоко в кишках замка. Невероятно, чтобы Глостер селил монарших гостей в заброшенной темнице. Должно быть, Регана сама ее отыскала. У нее всегда была тяга к подобным норам.

— Стало быть, ты получила весть от Гонерильи? — осведомился я.

— Да. А тебе-то что, дурак?

— Госпожа мне доверилась, — ответил я, прыгая бровьми и предъявляя чарующую ухмылку. — Что скажешь?

— Чего ради мне увольнять отцовских рыцарей, а тем паче брать их на службу? У нас в Корнуолле и свой гарнизон есть.

— Так ты ж сейчас не в Корнуолле, солнышко, нет?

— К чему ты клонишь, дурень?

— К тому, что сестрица твоя призвала тебя в Глостер, дабы перехватить Лира и его свиту и тем не дать им доехать до Корнуолла.

— И мы с господином моим прибыли сюда с великой поспешностью.

— И с весьма невеликим эскортом, верно?

— Да, в депеше говорилось: поспешите. Вот мы и спешили.

— Стало быть, когда прибудут Гонерилья с Олбани, вы будете вдали от своего замка и почти что беззащитны.

— Она не посмеет.

— Позволь-ка уяснить мне, госпожа. Кому, по-твоему, граф Глостер будет верен?

— Он наш союзник. Он открыл нам двери замка.

— Глостер, которого едва не сверг его же старший сын, — думаешь, он с тобой на одной стороне?

— Ну… тогда с отцом, но это ведь одно и то же.

— Если только Лир не объединится с Гонерильей против тебя.

— Так она ж лишила его рыцарей. Приехав сюда, он целый час бесился, обзывал Гонерилью всеми гадкими именами, что лишь есть под солнцем, а меня превозносил за ласковость и верность. Пренебрег даже тем, что я гонца его забила в колодки.

Я ничего не ответил. Стащил колпак, почесал голову и, сев на какой-то запыленный пыточный инструмент, уставился на госпожу. При свете факелов глаза ее блуждали — видно было, как с шестерен ее рассудка слущивается ржа. Красы она была неописуемой. Я вспомнил, что мне говорила затворница: мудрец ожидает совершенства в чем-либо столько, сколько его выделит природа. Мне казалось, я и впрямь вижу пред собою совершенный механизм. Глаза Реганы расширились, когда ее догнало пониманье.

— Вот сука!

— Знамо дело, — подтвердил я.

— Они сполна получат оба — и она, и отец.

— Знамо дело, — опять подтвердил я. Ясно, что гнев ее вспыхнул не от измены, а оттого, что не она сама это придумала. — Тебе нужен союзник, госпожа, — такой, у кого влиянья больше, нежели может предоставить скромный шут. Скажи-ка мне, что думаешь ты об ублюдке Эдмунде?

— Наверное, годится. — Она задумчиво погрызла ноготь и сосредоточилась. — Я б завалила его в люльку, если бы мой господин его после такого не прикончил… Хотя, если вдуматься, может, именно потому и завалила бы.

— Идеально! — молвил я.

О, Регана, святая покровительница Приапа[150], самая скользкая из трех сестер, — что нравом драгоценно масляниста, манерой восхитительно суха. Моя вирулентная вираго, моя сластолюбивая заклинательница змей — поистине ты совершенство.

Любил ли я ее? Конечно. Хоть меня и упрекали в рогометной ебливости, рожки у меня нежные, улиточьи, — да и рог похоти свой я не вздымал без нужды. Сперва меня стрекала колючка Купидона. Я их всех любил, всем сердцем и от всей души, а у многих даже имена выучил.

Регана. Идеал. Регана.

О да — ее я любил еще как.

Красавица она была, это уж точно. В целом королевстве никто не мог сравниться с ней красой. Лик ее вдохновлял стихотворцев на поэзы, а тело распаляло похоть, тоску, татьбу, измену, а то и войну. (С надеждами я трудно расстаюсь.) Состязаясь за ее милости, достойные мужи убивали друг друга до смерти — супруг ее Корнуолл этим развлекался. К чести Реганы, хоть она и улыбалась, если какой-нибудь дурачина истекал последней кровью с ее именем на устах, но на милости не скупилась. Лишь добавляла перцу одна мысль, что в ближайшем будущем кто-то ею отымет до разжижа мозгов. Ну а восторг гораздо сильнее, если, спуская штаны, знаешь, что жизнь твоя висит на волоске. Вообще, конечно, если вдуматься, расчет на чью-либо кровавую кончину был для принцессы Реганы тем же, чем служил нектар самой Афродиты.

Зачем иначе она требовала меня казнить — после того как я столько лет служил ей верой и правдой, когда Гонерилья уехала из Белой башни и вышла за Олбани? Похоже, в истоке была ревность, не иначе.