Записки юного боцмана - Анатолий Николаевич Овчинников

class="p1">И вот так несколько волонтеров занимались ночной охотой. Банка наполнялась, но до ста хвостов еще не дотягивало. Дальнейшие действия охотника за крысами согласно приказу были следующие: он шел к военврачу с этой банкой, тот выписывал справку о сдачи таким-то ста крысиных хвостов. Количество хвостов, естественно, ни один врач в здравом уме пересчитывать не будет. С этой справкой боец следовал к командиру насчет отпуска.

А вот дальше такая фишечка. Врач приказывал своему военфельдшеру выбросить эту банку за борт (все шло за борт, ох, и грязища была в той губе), а фельдшер — это свой брат матросик из корабельной команды, только успевший до призыва закончить медучилище. Этот медик в тельняшке нес банку с хвостами не за борт, а обратно в команду и через некоторое время с этой же банкой к врачу за справкой направлялся следующий кандидат в отпускники, а банка с хвостами вновь возвращалась владельцам в кубрик. И так несколько раз. Врать сильно не буду, но где-то человек пять таким образом смогли покрасоваться в морской форме со всеми прибамбасами у себя на родине героя. Девки передрались. Наверное.

Её, богу, не вру, вот вам крест и моя якорная наколка с акулой на левом плече!

Как я спас корабль ВМФ СССР

1976 год, Северный флот, губа Нерпичья, военный городок Североморск-8, плавказарма ПКЗ-13 — она же «Ветлуга» — финской постройки.

Сначала немного о предмете повествования — плавказарме, иначе плавучем отеле, рассчитанным примерно на 400 койко-мест одновременно. Это был комфортабельный, но не самоходный (без винта и парусов) лайнер водоизмещением 2500 регистровых тонн стандартное и 3570 тонн полное со всеми сопутствующими прибамбасами мини-города на воде, как-то: 4-х местные каюты, прогулочные палубы, клуб, кают-компания, сауны… Да-да, именно сауны, которые оказались одним из главных действующих лиц этого скетча.

В те годы в губе Нерпичья базировалась 7-я дивизия 1-й флотилии атомных подводных лодок Северного флота и при этом, за неимением береговых казарм экипажи ПЛ в межпоходный период обитали именно на плавказармах. Немного военной тайны: 7-я дивизия АПЛ включала в себя 15–16 атомоходов 675-го проекта («Эхо» по натовской классификации) — носителей 8 штук каждый противокорабельных крылатых ракет П-6, увы, надводного старта и к тому времени уже устаревших. Экипаж 137 человек по штатному расписанию.

Экипаж же непосредственно плавказармы состоял из 40 человек по штату. В мою бытность офицеров было всего трое, а именно: командир корабля — капитан-лейтенант; командир БЧ-5 (основная для нас — электромеханическая служба) — почему-то целый капитан 2 ранга, списанный на эту никчемную нестроевую посудину за какие-то провинности и допивавший свой срок до ранней пенсии; — и старлей — интендант-снабженец. Мичманов всего два: один тоже по снабжению, другой — главный боцман, достойный полного упоминания — Бруно Янович Рагулис — мой непосредственный начальник, почти никогда не вылезавший из своей каюты. Впрочем, и остальных мы видели только на утреннем подъеме флага. Ну, и нижних, так сказать, чинов десятка три разного срока службы (напомню, тогда на флоте срочную служили три года).

Автор сего рассказа состоял в должности старшего боцмана — командира отделения боцманской службы (боцман звучит круто, но в реале, по-простому, типа мальчик на побегушках: поднести, прибить, покрасить и т. п.), но без звания — просто матрос — я был из штрафников и даже старшего матроса (ефрейтора по сухопутному) мне не полагалось — об этом как-нибудь в другой раз.

Так вот. Помимо всего прочего на данном ковчеге имелось четыре сухих сауны на электрической тяге, легко приспособленные местными умельцами под русскую баню с помощью нагрева на ТЭНах кусков гранита соответствующего размера (гранит там везде). Ну, а настоящая русская баня предполагает веник как обязательный аксессуар. И вот кому-то из руководства то ли нашего родного корабля, то ли вообще в штабе дивизии пришла под флотскую фуражку светлая мысль: а не запастись ли нам банными вениками на год вперед? — благо, стояло северное лето с белыми ночами, а окрестные сопки были сплошь усеяны кустами карликовых берез.

И вот, согласно приказа вышестоящего командования в лице мичмана Рагулиса, который ради этого случая наконец-то вылез из своей каюты, все свободные смены команды «Ветлуги» отправились в сопки нарезать березовые прутья и вязать веники. Труда особого это занятие не составляло — так, забава, тем более, что сбор даров берёзы совпало по срокам с периодом созревания черники с брусникой, а также грибов типа подберезовиков.

Авральные работы длились несколько дней, результаты трудов матросиков сносились на корабль в так называемый форпик (огромное помещение в носу корабля для хранения всякого боцманского хлама — старых талрепов, тросов, досок, брусьев, лопат, мётел и т. п.), в результате чего он был забит «под самые помидоры» несколькими сотнями березовых веников.

«Усталые, но довольные» — как сказал бы классик — участники операции вернулись к исполнению своих непосредственных обязанностей. В том числе и я — старший боцман и счастливый обладатель ключей от всех корабельных «шхер» — кондеек, баталерок и от того самого форпика (как и ахтерпика) и даже от румпельного отделения — хотя корабль был без винта, но руль и рулевой механизм, который надо было периодически проворачивать — был.

Пропустим некоторое время, ну, дня два-три-четыре. Через эти N суток захожу я по своей боцманской надобности в форпик (допустим, чтобы отрезать 10 метров красной джутовой ковровой дорожки для обмена на пол-литра шила, то есть, спирта) и сразу понимаю, что чёт-та здесь не так… Уловил странный и подозрительный запашок и почуял телом некую излишнюю теплоту окружающей среды. На ту пору мне было всего лет 20 и я — городской житель — понятия не имел о коварных свойствах сырого сельхозматериала, тупо сваленного в кучи, и уж тем более о связанных с этим экзотермических реакциях. Но тут внезапно в глубинах сознания проснулась генетическая память пещерного предка, повелевшая: рой кучу веников!

В глубине оной я обнаружил не только явственно поднимавшийся дымок, но и изрядно побуревшую и довольно уже нагревшуюся листву — от недр этого березового вулкана ощущался жар. Произошло самовозгорание сырого материала. Ну, почти.

«Горим! Караул!» — успел подумать я про себя, и вся моя короткая на ту пору жизнь пронеслась перед глазами. Вот-вот может вспыхнуть (наверное), и пожар обязательно перекинется на весь окрестный хлам, а от него через переборку на соседние каюты и огонь пойдет гулять по кубрикам и каютам.

Сейчас мне никто не поверит о царящем тогда повальном бардаке на нашей, по крайней мере, «коробке», но за