Ирландские предания - Джеймс Стивенс

они еще никого, у кого рот был бы так набит камнями.

Через некоторое время подошли они к крепости и без хлопот вошли внутрь, ибо вел их Кевин Кохлах, царский возничий. Затем их привели в чертог, где находилась Дув Лаха, и тогда Монган опустил глаза, ибо не хотел он глядеть на Дув Лаху, когда другие могли смотреть на нее.

— Пусть все покинут сей чертог, пока я буду говорить с королевой, — молвил он, и все служанки вышли из комнаты, кроме одной, которая не вышла, ибо не хотела оставлять свою госпожу.

Тогда Монган поднял глаза и глянул на Дув Лаху, подскочил к ней и приобнял, а Мак ан Дав дико, яро и страстно подскочил к служанке, обхватил ее, укусил за ухо, поцеловал ее в шею и омочил ей спину слезами.

— Убирайся! — крикнула девушка. — Отпусти меня, негодяй! — молвила она.

— И не подумаю, — ответил Мак ан Дав, — ибо я твой собственный муж, твой собственный Мак, твой крошка Мак, твой Ма-ки-вак-вак.

В ответ служанка взвизгнула, и кусанула его за каждое ухо, и поцеловала в шею, и омочила ему спину слезами, и сказала, что не может такого быть, а вот случилось.

Глава XVII

Однако были они не одни, хотя так не считали. В чертоге пряталась охранявшая драгоценности карга. Сидела сгорбившись у стенки, и столь была похожа на кучу тряпья, что ее и не заметили. Тут она и заговорила.

— Ужасно то, что вижу я, — молвила она. — Ужасно, что я вижу.

Монган и его слуга подскочили от неожиданности, а их жены подпрыгнули и взвизгнули. Тогда Монган надул щеки так, что лицо его сделалось похожим на пузырь, и дыхнул он на ведьму чародейским дыханием так, что она оказалась как бы окружена туманом, и, когда глянула она сквозь это дыхание, все показалось ей не та-каким, как она думала. Тогда начала она просить у всех прощения.

— Было мне дурное видение, — молвила она, — видела все наперекосяк. Как печально, что начала я видеть вещи, что лишь мерещились мне.

— Присядь-ка на это сиденье, матушка, — молвил Монган, — да расскажи мне, что, по-твоему, тебе померещилось.

Подсунул он под нее пику, а Мак ан Дав толкнул ее на то сиденье, и померла она на пике.

Тут как раз раздался стук в дверь, и Мак ан Дав открыл ее. Снаружи стоял Тибраде, а с ним двадцать девять его людей, и все они гоготали.

— Мили и вполовину не хватило, — укоризненно молвил Мак ан Дав.

Управляющий крепостью ворвался в чертог и стал переводить взгляд с одного Табраде на другого.

— Урожайный нынче год, — молвил он. — Никогда еще не было так много Тибраде, как в этом сезоне. Внутри Тибраде и снаружи; кто знает, может под кроватью их еще несколько. Они тут кишмя кишат, — заметил он.

Монган указал на Тибраде.

— Разве ты не знаешь, кто это? — воскликнул он.

— Знаю, кем он себя называет, — молвил управляющий.

— Ну так это же Монган, — сказал Монган, — а эти двадцать девять человек — двадцать девять его нобилей из Ольстера.

При этом известии домашние похватали дубинки, палицы и все, что под руку подвернулось, и с ярой лютостью атаковали людей Тибраде. Когда же вошел правитель Лейнстера, ему сказали, что Тибраде — это Монган, и он тоже их атаковал, Тибраде же лишь с трудом удалось добраться до Келл-Камана с девятью своими людьми, и все они были изранены.

Затем правитель Лейнстера вернулся и вошел в чертог Дув Лахи.

— Где Тибраде? — спросил он.

— Здесь был не Тибраде, — сказала ведьма, все еще торчавшая на пике и вполовину немертвая. — Это был Монган.

— Почему ты подпустила его к себе? — просил правитель у Дув Лахи.

— Ни у кого нет больших прав находиться рядом со мной, чем у Монгана, — молвила Дув Лаха, — он же мой собственный муж, — заявила она.

И тогда правитель в ужасе воскликнул:

— Я побил людей Тибраде! — А после выбежал он из чертога. — Пошлите за Тибраде, обязан я извиниться! — крикнул. — Скажите, что все это ошибка. Скажите, что все дело в Монгане.

Глава XVIII

Монган со слугой отправился домой, и (ибо что может быть приятнее, чем воспоминания, закрепляемые в беседе?) какое-то время чувство успешно завершенного приключения доставляло ему некоторое удовлетворение. Однако по прошествии того времени удовлетворение это улетучилось, и Монган сначала сделался унылым, затем угрюмым, а после этого таким же хворым, как и в прошлый раз. Ибо не мог он позабыть Дув Лаху Белую Ручку, но и не мог он вспоминать о ней без тоски и отчаяния.

В такой вот хвори, проистекающей от тоски и отчаяния, сидел он однажды и смотрел на белый свет, который казался черным, хоть и светило солнце, и был он скудным и нездоровым, хотя тяжкие осенние плоды лежали на земле и радость урожая царствовала вкруг них.

— Зима в моем сердце, — молвил он, — и мне зябко.

Размышлял он и о том, что однажды умрет, и эта мысль не была неприятной, ибо половина его жизни прошла на землях короля Лейнстера, а в сохранившейся еще половине не было никакой перчинки.

Так размышлял он, когда Мак ан Дав двинулся к нему по лугу, и заметил он, что Мак ан Дав брел, аки старик.

Он делал маленькие медленные шажки, колени при ходьбе не распрямлял, поэтому шел скованно. Одна его нога жалобно выворачивалась наружу, а другая скорбно заворачивалась внутрь. Грудь его была втянута, а голова выдавалась вперед и свисала до того места, где полагалось быть груди; руки скрючены, ладони перекрю-чены: одна ладонь была обращена к востоку, а другая — к западу.

— Как дела твои, Мак ан Дав? — спросил король.

— Плохо, — ответил Мак ан Дав.

— Сияет ли солнце, что вижу я, друг мой? — спросил король.

— Может, это и солнце, — ответил Мак ан Дав, с любопытством вглядываясь в золотое сияние, дремлющее вокруг, — а быть может, это желтый туман.

— Как жизнь вообще? — спросил король.

— Усталость и утомление, — ответил Мак ан Дав. — Долгий зевок без сонливости. Потерявшаяся в полуночи пчела, жужжащая на стекле. Звуки, издаваемые привязанной собакой. Мечтаний недостойная.