Старец Ефрем Филофейский - Моя жизнь со Старцем Иосифом

Этот устав Старец Иосиф получил от Старца Даниила Исихаста и хранил его как зеницу ока. Он не изменял его ни при каких условиях, потому что знал, что иначе потерпит ущерб в молитве. Непреклонно соблюдать этот устав ему помогали решительный, отважный характер и любовь к порядку. Поэтому даже в самые трудные моменты своей жизни он не отступал от него.

Однажды его послушники пришли издалека, нагруженные припасами, в том числе и несколькими рыбинами, но случилось это в тот час, когда по уставу у них было безмолвие. Пришедшие братья сказали:

— Старче, мы принесли рыбу, если мы ее сейчас не приготовим, она пропадет.

Старец, не пожелав устраивать обсуждение, ответил:

— Пусть лучше пропадет рыба, чем пропадет наш устав. Оставьте ее, где положили, и ступайте спать.

А на следующий день он им сказал:

— Я нарочно позволил рыбе пропасть, чтобы вы запомнили на всю вашу жизнь, как драгоценен порядок.

В других случаях он нам говорил:

— Храните устав. Я и отец Арсений проливали кровь, чтобы передать его вам готовым.

* * *

Радуясь установившемуся в общине порядку, он писал своей сестре:

«Мы здесь, сестра моя, ночью совсем не спим. Каждую ночь совершаем бдение. Всю ночь молимся обо всем мире. Немного отдыхаем только утром и пополудни, после того как поедим. Это наш чин. Полдня трудимся, остальное время пребываем в покое и тем довольны. Аскетическая жизнь! Пустыня! Ангельская жизнь, полная благодати! Ах, если бы ты могла нас видеть! Здесь, сестра моя, земной рай. И если кто с самого начала возьмется за жизнь суровую, высокую, то становится святым». [146]

Первое время они оставались никому не известными. Но, как говорит Господь, не может укрыться город, стоящий на верху горы (Мф. 5:14). Так и благоухание их праведной жизни не могло остаться незамеченным. Жившие по соседству отцы постепенно начали узнавать о святости Старца, и некоторые стали приходить к нему для душевной пользы. Но, к сожалению, приходили и другие, не имевшие духовного интереса и желавшие, по причине своего уныния, лишь скоротать время в пустых разговорах. Старец увидел, что никому такое гостеприимство не приносит пользы, своей же душе он только причиняет вред. Он и слышать не хотел, как живут другие и чем занят мир.

Чтобы избавиться от посетителей и иметь возможность следовать своему уставу безмолвия, он решил установить калитку там, где был единственный проход в их двор. Он закрывал эту дверь для всех каждый день в полдень, чтобы по крайней мере самому получать пользу от молитвы и безмолвия, чему он научился с самого начала своего монашества. Так ему удавалось отдохнуть перед бдением. Он говорил себе: «Какую пользу я принесу ближнему, если помрачусь от речей посетителя? Но когда я пребываю в мире, озаряемый Божественным светом, то смогу и ближнему передать то, что имею, и заповедь любви Христовой смогу исполнить».

Он заботился о том, чтобы не рассеиваться в многоценное вечернее время, ибо видел: когда он его проводил мирно, со страхом Божиим, это приносило ему столько плодов, что он удивлялся пользе от благочиния и отсутствия попечений.

Итак, он повесил на калитку табличку, на которой было написано: «Не стучите в дверь! Я не желаю бесед, празднословия, осуждения». Он оставлял калитку открытой только на два-три часа утром.

Благодаря такой тактике у него было абсолютное безмолвие. С большой радостью он писал в одном из писем: «Я самый счастливый из людей. Ибо живу без попечений, наслаждаясь медом безмолвия непрерывно. И неизвестно каким образом, когда удаляется благодать, безмолвие согревает меня в своем лоне, подобно другой благодати. И кажутся меньшими скорби и печали этого лукавого и бедственного жития». [147]

Старец даже написал об этом безмолвии стихи:

Обрел я пристань безмолвия.Будь здрава, душа моя, и тело также.И плыви, мой ум, в глубочайшей тишине,И вовсе не спрашивай, как живет ближний. [148]

Старец стремился к безмолвию и уединению ради достижения единственной цели — стяжания молитвой Святого Духа.

* * *

Но не мог ненавистник добра диавол спокойно смотреть, как люди заботятся о спасении. И поскольку все его нападения на Старца оказались безрезультатными, он восставил против него людей. Некоторые приходили в их каливу из разных мест, ничего не зная об их уставе, и соблазнялись из-за того, что их не приняли. Да и все соседи были настроены против Старца, потому что он им не открывал калитку. Они приходили и стучали — но где там! Старец про себя говорил: «Пусть не ходят. Чем слушать осуждения, пусть лучше они осуждают меня за закрытую дверь. Кто бы там ни был, пусть приходит утром». А однажды кому-то пришедшему не вовремя он прокричал так: «Даже если бы ты был ангелом, в этот час я тебя не приму».

Только в случаях крайней, по его мнению, необходимости он открывал дверь после полудня. Но это случалось очень редко, потому что каждый час был у него на счету. А для того чтобы поговорить с посетителем час или два ночью, он должен был это время отнять от молитвы.

Один послушник Старца Иосифа удивлялся его непреклонной настойчивости в следовании затворническому уставу и как-то спросил:

— Старче, ведь вы всегда проявляете такую любовь и снисхождение к другим, почему же вы настаиваете на том, чтобы им не открывать, и тем самым соблазняете их?

Старец ответил:

— Мой опыт указывает мне так делать, ибо иначе я не смогу продолжать тот путь, на который меня наставил Бог.

То есть его жажда безмолвия рождалась не из его собственной воли. Ведь он понял, что это было призвание свыше к умной молитве. К сказанному же он прибавил:

— Требование людей, чтобы монахи их принимали без ограничений, — это общее явление на Святой Горе. Куда ни пойдешь, отцы тебе окажут гостеприимство. Но наш долг — служить Богу в самом безмолвном месте Афона и продолжать аскетическую традицию святых отцов. Так и святой Григорий Палама, когда подвизался на Афоне, убегал и прятался в расщелинах, чтобы в уединении предаваться безмолвию.

Когда Старец мог, он заботился о том, чтобы уведомлять своих посетителей об уставе его общины, дабы они не соблазнялись. Он признавался: «Во всех своих действиях я имею обычай говорить и делать все так чисто, чтобы все это видели ясно, как в зеркале, чтобы ни у кого не возникало никаких подозрений». Но, несмотря на все его старания, многих соблазняло то, что он им не открывал.

Старец был очень внимателен, чтобы никого не осудить, и объяснял: «Пусть говорят против меня, у них такие глаза, так они видят. Эти люди не виноваты, это их глаза видят неправильно». Мы никогда не слышали от него, чтобы он сказал что-нибудь плохое о других. Он их жалел и не прекращал ни днем ни ночью молиться о них. Он говорил: «Все они совершенно правы. Это я не прав, если соблазняюсь их поведением. Ибо они видят теми глазами, которые им дал Бог. Разве я не буду несправедлив и виноват, если скажу: „Почему они не видят так, как вижу я?“ Бог всех да помилует всех по молитвам преподобных богоносных отцов».

Гонения и утешения

Постепенно начал распространяться слух, что Старец Иосиф впал в прелесть. Иногда обвинения доходили до абсурда. Так, например, заметили, что он носил не жесткую скуфейку, как это было принято, а мягкую. А Старец делал так потому, что часто страдал мучительными головными болями и давление жесткой скуфейки их еще больше усиливало. Некоторые отцы, видя его в мягкой скуфейке, соблазнялись и говорили про него различные глупости. А поскольку Старец никак на это не реагировал, они еще больше смелели в своих обвинениях.

Когда Старец случайно встречался с кем-нибудь за пределами своей каливы и с ним пытались заговорить, он, поприветствовав их кивком головы и сказав: «Благословите», начинал молитву «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Тогда те ему говорили: «Сколько же бесов сидит в скуфейке, которую ты носишь!» Но Старец, будучи аскетом, даже рта не открывал. Выходило, что в прелести был молящийся, а немолящийся думал о себе, что у него все в порядке. Но Старец знал, что делал. Он все ставил на свои места. Он говорил про себя: «Это — искушение, я буду делать свое дело».

Как-то раз Старец возвращался откуда-то в свою келлию. И один его сосед, завидев Старца, сказал своему брату-мирянину: «Это прельщенный». Старец услышал, но ничего не ответил и прошел мимо. Мирянин глядел на него, глядел и сказал, удивляясь его выдержке: «Какая же рассудительность у этого прельщенного!»

В другой раз Старец спустился к морю вместе с отцом Арсением. Там один рыбак продавал рыбу. Он был наслышан о Старце, что будто бы тот в прелести. Увидев его, он уставился на Старца и от испуга не мог отвести от него глаз. «Если бы Старец сказал „пиф-паф!“ тот бы, наверное, помер со страха», — рассказывал потом отец Арсений. Но Старец не проронил ни слова.