Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Кроме нас, никто и никогда не приближался к этому детскому домику, даже внучатые племянницы тетушки Эллы, время от времени приезжавшие с ней повидаться. Почти захороненный в переплетении жонкилей и гиацинтов, иссушенных летним теплом до коричневого цвета, с крышей, усыпанной помятыми пурпурными колокольцами гибискуса, нависшего над его крошечным коньком, домик стоял, как забытый саркофаг, охраняя со сдержанным достоинством, присущим заброшенным вещам, облезлый ржавый дробовик. Здесь, в стороне от остальной части аккуратного сада, находился суровый оазис. Откуда ни возьмись из этой хрупкой компактности вспенивались и вздымались перистые кусты цвета ракушечника, которые весной пузырились, как клубничная газировка; были там круглые клумбы бегоний, чьи листья удерживали воду после дождя и превращали ее в серебристые ртутные шарики, которые скатывались по плоской поверхности. И еще розовые зефирантесы на своих упругих стеблях, и подснежники, и кусты с бутылочно-зелеными листьями, которые распарывались, как швейная строчка, при попытке их сорвать. Камелии роняли коричневые цветы на сырость вокруг ступеней квадратного мрачного дома, а плети глицинии опирались своими тяжелыми косицами на квадратные колонны. Рано утром приходила мисс Элла с плоской мексиканской корзиной и срезала самые свежие цветы для церкви. Она говорила, что ухаживает за садом, но на самом деле этим занимались Время и негр, сверстник Времени. Перед кухонной дверью у чернокожего старика была клумба в форме звезды с гигантскими желтыми каннами в черную крапинку и с полукружьем пунцовых анютиных глазок. Он страшно ругался, когда ловил нас на участке: к этому месту он относился как к личной собственности и охранял игрушечный домик для игр, будто почитаемое святилище.
Такая вот атмосфера окутывала жизнь мисс Эллы. Никто не знал, почему она довольствуется такой малостью; почему не последовала за двухместной докторской коляской, которую можно было найти либо рядом с клубом в центре города, либо на обочине перед тенистой лужайкой. Причиной тому стала история мисс Эллы, которая, как и все женские истории, была историей любви и, как все истории любви, случилась в прошлом. Для большинства людей любовь так же неуловима, как варенье в «Алисе в Стране чудес»: завтра варенье и вчера варенье, но сегодня – никогда[238]. Как бы то ни было, именно такая судьба выпала мисс Элле: пробавляться, условно говоря, вареньем былых времен, едва касаясь житейских переживаний, подобно птице, которая летит низко над водой, крыльями вздымая в воздух яркие брызги.
В юности мисс Элла была стройной и гладкой, что фигурка из выдувного стекла. Миниатюрная, в длинной тонкой кисее, которая сама собой раскачивалась в ритме вальса, она уверенно стояла в угловатых, отстраненных объятиях своего жениха.
Он возвышался над ней: две глубокие морщины, сбегающие вниз от уголков глаз, губы плотно сжаты, дабы не выпустить множество непроизнесенных слов, на переносице – глубокий треугольник. Осенью, после половодья, он часами стоял по колено в жирной грязи, направив в небо длинное дуло своего ружья и целясь в широкие косяки пролетающих над болотами зеленоспинных уток. Охотничьи трофеи он связками приносил мисс Элле; предварительно выдержав их в портвейне и горьких настойках с добавлением апельсиновой цедры, она готовила жаркое в отделанной белой сосной кухне, пока весь дом не согревался от восхитительного коричневатого аромата. Сидя вместе за огромным столом, они застенчиво ужинали в неярких кругах света, который плескался на серебре и потихоньку переползал на тяжелые рамы темных натюрмортов, развешенных по стене. Эти двое официально считались влюбленными. В витающих между ними флюидах существовало некое покорное достоинство, которое, наподобие летнего воскресного утра, питало воздух успокоением. Совершенная предупредительность с его стороны, светозарная хрупкость у нее – они составляли гармоничную пару.
В те дни город был мал, и элегантные дамы с удовольствием ускоряли движение своих кресел-качалок в глубине самшитовых зарослей, когда мисс Элла со своим кавалером проносилась мимо в его рессорной коляске, и свет лился на отполированные спицы колес, как сверкающая вода льется на мельничные жернова.
Он называл ее «дорогая»; она никогда не называла его иначе как «мистер Хендрикс». В тиши старого зала после допоздна затянувшегося праздника он почтительно сжимал ее руки, занятые бальной карточкой, брошкой в виде бабочки, куколкой в перьях, безделушками танца, знаками памяти о задумчивых ритмах, которые раскачивались в ее голове вместе с колыханиями муарового шелка, приводимого в движение теплом безмятежного счастья. Они поверяли планы будущей совместной жизни густым теням деревьев и отпускали, пометив изящным рисунком листвы, в полуночный воздух: скромные, основательные планы двух влюбленных. Он рассказывал ей, как они обустроятся, а она молча соглашалась, радуясь его тихому голосу, зависающему на лету, как дым в душной комнате.
Оба были в модно-сдержанной степени набожны; именно церковь провела Энди Бронсоном по струнам их глубокой привязанности, распилив их, искромсав и оставив только загибающиеся кверху концы, истрепанные и исковерканные, мотающиеся с трагической неприкаянностью и резонирующие почище закрученной скрипичной струны. Мисс Элла с мистером Хендриксом планировали весной пожениться в квадратной белой церкви. Зайдя с черного хода, откуда железная лестница вела на балкон, они намеревались торжественно пройти сквозь туманные дуновения дамской пудры, зеленый запах лилий, святость свечей, чтобы перед алтарем произвести обмен с Господом: тяжелый труд и благожелательность за праведность чувств. Мистер Хендрикс скажет, что на всю оставшуюся жизнь между ними будет красота и мир, и мисс Элла ответит «да».
Рассеянно перебирая свои чаяния, как будто укладывая в шкаф чистое белье, стояли они под Рождество бок о бок и лелеяли эти мечты. В помещении воскресной школы шел церковный праздник, подавали эгг-ног и лимонад, расставляли серебряные десертные корзины, наполнив их ломтиками фруктового пирога, и бонбоньерки с орехами и конфетами. В церкви было жарко; молодежь выходила на улицу и возвращалась, принося с собой запах верхней одежды и выкуренных на холоде сигарет, а также пары́ бурбона. Там, посреди дымящейся женской суеты, стоял Энди Бронсон с проступившими от рождественского возбуждения яркими пятнами на скулах – верными признаками тайных бесчестных замыслов.
Мисс Элла ощущала его присутствие в застывшем за пределами реальности мире, даже когда она оживленно болтала о грядущих годах, что будут пениться позади курсирующей между Саванной и Нью-Йорком яхты, на которой они проведут медовый месяц. Из этого трепетного состояния она с дрожью переместилась в суматоху, последовавшую за взрывом гигантской петарды, которую Энди поджег под ведущей на балкон лестницей. Искра попала на тонкий муслин, и платье Эллы вспыхнуло. Пробравшись через неповоротливые разрозненные компании, которые хохотали и негодовали, не зная, что случилось, Энди первым добрался до горящих юбок и прихлопывал пламя между
