Жук. Таинственная история - Ричард Марш

Он обратился к нам: – Итак, я засунул свой нос в каждую чертову щель этого адского логовища, и наградой за труды мне стала одна лишь занывшая спина, после чего я вышел остудиться на крыльцо, при этом размышляя, а не скоротать ли мне время, затеяв потасовку с извозчиком или раздразнив его так, чтоб он сам полез драться: малый утверждает, что боксировать умеет, да и вид у него соответствующий; вдруг вижу, по улице дефилирует не кто иной, как сей блестящий представитель столичной полиции. – Он махнул рукой в сторону констебля, отчего тот осклабился еще шире. – Я смотрю на него, он смотрит на меня; когда мы вдосталь налюбовались утонченной красой и дюжей статью друг друга, он мне говорит: «Он уехал?» «Кто уехал? – отвечаю. – Роберт Сесил[31]?.. или Оскар Уайльд?» А он мне: «Да тот араб». А я: «Вам что-то известно об арабах?» А он: «Ну, видал я его три четверти часа назад, ну а когда заметил, что вы рядом с отпертым домом стоите, подумал, уж не съехал ли он наконец». Я чуть из штанов не выпрыгнул, как это услышал, но, клянусь жизнью, и вида не показал. Спрашиваю: «Откуда вам известно, что то был он?» Он мне отвечает: «Конечно, он, кто же еще? Такого однажды встретишь, больше не забудешь». «Куда он направлялся?» «Торговался о кэбе – на четырех колесах. На голове у него здоровенный тюк был… он его хотел внутри провезти. Но извозчик ни в какую». Этого мне было достаточно; я тут же сего достойнейшего офицера взял в охапку и потащил через дорогу, к вам двоим, с быстротой молнии.

Полицейский был мужчина немаленький, с широченными плечами, и его вряд ли удалось бы схватить в охапку и молниеносно куда-то унести; судя по все шире расплывающейся по его лицу улыбке, он и сам так считал.

Тем не менее, даже оставляя в стороне склонность Атертона вечно все преувеличивать, принесенные им новости оказались довольно важными. Я сам принялся спрашивать констебля о случившемся:

– Офицер, вот моя визитка; не исключено, что еще до заката человеку, проживающему в доме на той стороне улицы, будет предъявлено весьма серьезное обвинение. В данный момент необходимо держать его под наблюдением. Полагаю, вы совершенно уверены, что араб, замеченный вами на улице, и есть разыскиваемая нами личность?

– Без сомнения. Я его, как своего родного брата, мгновенно узнаю – да каждый констебль на этом участке узнает. Мы его так и зовем промеж собой – Араб. Как только он въехал, я его на карандаш взял. Уж очень он чудной. Я всегда говорил, что-то он затевает. Ни разу не видал, чтобы человек днем ли, ночью, в любую погоду так сломя голову носился, будто за ним черти гонятся. Как я успел рассказать этому джентльмену, приметил я его на улице… уже, наверно, с час назад, а то и поболе. Я заступал на пост и вдруг взгляд мой упал на толпу у местной железнодорожной станции: народ глазел, как Араб с извозчиком пререкается. На голове у Араба здоровенный тюк, метра полтора в длину, не меньше. И хочет он этот тюк с собой в экипаж взять, а кэбмен не дает.

– И вы не стали ждать, договорятся ли они?

– Нет, время поджимало. Мне надо было на станцию попасть – я едва успевал.

– Вы не заговорили ни с ним… ни с извозчиком?

– Нет, вроде бы тогда причин не было. Все случилось, когда я просто мимо проходил.

– Вы не записали номер кэба?

– Нет, необходимости не увидел. Но я этого кэбмена знаю, имя и прочее, конюшня у него в Брэдморе.

Я достал блокнот:

– Диктуйте адрес.

– Не знаю, под каким именем его крестили, кажется, он Том, но не уверен. В любом случае, по фамилии он Эллис, живет в Черч-мьюз на Сент-Джонз-роуд в Брэдморе… дома не знаю, но там вам любой на него укажет, если спросите Четырехколесного Эллиса – так его все приятели зовут, кэб-то у него на четырех колесах.

– Спасибо, офицер. Премного вам обязан. – Две полу-кроны поменяли хозяина. – Вы окажете мне неоценимую услугу, если присмотрите за этим домом и сообщите по адресу, указанному в моей визитной карточке, обо всем, что произойдет здесь в ближайшие несколько дней.

Мы опять забрались в наш экипаж, кэб уже двинулся, но тут констеблю пришла в голову неожиданная мысль:

– Секунду, сэр! Господи, я чуть самое важное не забыл. Я же слышал, как Араб говорил Эллису, куда нужно ехать – заладил на своем ломаном английском: вокзал Ватерлоо да вокзал Ватерлоо. «Ладно, – отвечает ему Эллис, – отвезу вас на вокзал Ватерлоо, только вот этот ваш тюк внутри моего экипажа не поедет. Места не хватит, поэтому грузите его на крышу». «На вокзал Ватерлоо, – настаивает Араб, – и тюк со мной на вокзал Ватерлоо поедет тоже – беру его с собой». «Кто ж говорит, что не берете? – гнет свое Эллис. – Берите ваш тюк, да хоть двадцать таких же, единственное, о чем я беспокоюсь, как бы вы его внутрь кэба не затащили. Кладите его на крышу». «Я везу его с собой на вокзал Ватерлоо», – продолжает Араб. Вот так они пререкались да переругивались, ни один другого слушать не хотел, а люди вокруг смеялись.

– Вокзал Ватерлоо… вы уверены, что он сказал именно это?

– Готов чем угодно поклясться. Я еще, услыхав это, подумал: «Интересно, сколько денежек ты за поездочку выложишь, ведь до вокзала-то побольше четырех миль»[32].

Когда мы отъехали, я никак не мог успокоиться, все время задаваясь вопросом, возможно, несправедливо обидным: не вошло ли в обыкновение у большинства лондонских полицейских забывать самые важные сведения – точнее, всегда оставлять их напоследок и вспоминать лишь в том случае, когда ладонь почувствует тяжесть серебряной монеты.

Пока кэб катился вперед, мы вели беседу, едва не превратившуюся в жаркий спор.

– В том тюке была Марджори, – начал Лессинхэм наимрачнейшим тоном, сделав препечальнейшее лицо.

– Сомневаюсь, – заметил я.

– Была… я чувствую это… знаю наверняка. Ее либо изувечили и умертвили, либо связали, вставили кляп и унесли беспомощную. Мне остается лишь мстить.

– Повторяю, что сомневаюсь в этом.

Тут встрял Атертон:

– Хотя всеми фибрами души мне хочется верить в обратное, я вынужден признаться, что согласен с Лессинхэмом.

– Ты ошибаешься.

– Хорошо тебе говорить с такой самоуверенностью; однако заявить, что я ошибся, проще простого, а ты докажи. Если я ошибаюсь и Лессинхэм тоже неправ, тогда как объяснить настойчивость, с которой араб, по словам полицейского, пытался втащить тюк внутрь кэба? Если в тюке не таилось ничего жуткого и