По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф
Он поджал губы и ответил, но не сразу, поскольку Хелен была еще слегка невнимательна. Она размышляла о Рэчел и о том, в кого из двоих молодых людей племянница, скорее всего, влюбится, а теперь, рядом с Хёрстом, она подумала: «Он безобразен. Жаль, что они все так безобразны».
Этот упрек не относился к Хьюиту: Хелен думала о знакомых ей умных, честных, интересных молодых людях, типичным примером которых был Хёрст, и задавалась вопросом, неужели работа мысли и ученость обязательно должны так уродовать их тела и возносить их сознание на высочайшую башню, с вершины которой человеческий род кажется им чем-то вроде крыс или мышей, копошащихся внизу.
«А будущее? – подумала она, представляя, как мужская часть человечества все больше уподобляется Хёрсту, а женская – Рэчел. – О нет, – заключила она, взглянув на него. – За тебя никто не пойдет. Что ж, значит, будущее человечества – в руках Сьюзен и Артура. Нет, это ужасно. В руках тех, кто трудится на земле, причем вовсе не англичан, а русских и китайцев». Этот ход мыслей не принес ей удовлетворения и был прерван Сент-Джоном, который начал беседу заново:
– Жаль, вы не знаете Беннетта. Он чудеснейший человек в мире.
– Беннетт? – спросила она.
Сент-Джон почувствовал себя более непринужденно, оставил свою сосредоточенно-отрывистую манеру разговора и объяснил, что Беннетт живет на старой ветряной мельнице в шести милях от Кембриджа. Образ его жизни, по мнению Сент-Джона, идеален, он совершенно одинок, очень прост, заботит его лишь истинная сущность вещей, он всегда готов поговорить, исключительно скромен, хотя обладает глубочайшим умом.
– Вам не кажется, – спросил Сент-Джон, закончив описывать Беннетта, – что по сравнению с этим все выглядит довольно шатко? Вы заметили за чаем, как бедняге Хьюиту пришлось сменить тему беседы? Как они все были готовы наброситься на меня, потому что, по их мнению, я собирался произнести нечто неподобающее? А я вовсе не собирался. Окажись при этом Беннетт, он сказал бы все, что хотел, а не то просто встал бы и ушел. Это все довольно сильно портит характер – если не обладаешь таким характером, как у Беннетта. Можно стать злым. По-вашему, я злой?
Хелен не ответила, и он продолжил:
– Конечно, я злой, отвратительно злой, и мне самому это противно. Но хуже всего во мне, что я завистлив. Я завидую всем. Не выношу людей, которые что-то делают лучше, чем я, – вплоть до нелепости, – например, официантов, умеющих носить горы тарелок, даже Артура, потому что Сьюзен влюблена в него. Я хочу, чтобы люди мне симпатизировали, но тщетно. В том числе из-за моей внешности, полагаю. Хотя говорить, что во мне есть еврейская кровь, – совершенная ложь; между прочим, мы, Хёрсты из Хёрстберн-Холла, живем в Норфолке по меньшей мере уже три столетия. Наверное, ужасно приятно быть такой, как вы, – вы всем сразу нравитесь.
– Уверяю вас, это не так, – засмеялась Хелен.
– Так, – убежденно сказал Хёрст. – Во-первых, вы самая красивая женщина из всех, кого я видел. Во-вторых, вы исключительно приятный человек.
Если бы Хёрст взглянул на нее вместо того, чтобы пристально смотреть в свою чашку, он увидел бы, что Хелен покраснела – отчасти от удовольствия, отчасти от прилива нежности к молодому человеку, который только что казался ей – и еще покажется – таким безобразным и ограниченным. Она жалела его, поскольку подозревала, что он страдает, и он был интересен ей, потому что многое из сказанного им казалось ей верным; она приветствовала нравственные принципы молодого поколения, и все-таки она чувствовала себя стесненно. Хелен безотчетно захотела скрыться за чем-то ярким и безличным, что можно держать в руках, и поэтому она сходила в дом и вернулась со своей вышивкой. Но вышивка Хёрста не интересовала, он даже не взглянул на нее.
– Насчет мисс Винрэс… – начал он. – Послушайте, давайте будем друг для друга Сент-Джоном и Хелен, Рэчел и Теренсом? Что она за человек? Мыслит ли она, чувствует ли, или она что-то вроде табуретки?
– О нет, – сказала Хелен с большим убеждением. В результате своих наблюдений во время чаепития она засомневалась, что Хёрст – тот человек, который должен заниматься образованием Рэчел. Хелен питала все больший интерес к племяннице и все больше симпатизировала ей; какие-то качества Рэчел ей совсем не нравились, другие радовали, в целом же она ощущала в ней живую, пусть еще не сформировавшуюся личность, открытую всему новому, не всегда удачливую в своих экспериментах, но обладающую некой внутренней силой и способностью чувствовать. А еще в глубине души она была привязана к Рэчел нерушимыми и необъяснимыми узами женской общности. – Она кажется рассеянной, но у нее есть воля, – сказала Хелен, как будто во время паузы она провела смотр достоинствам Рэчел.
Вышивание, над которым приходилось думать, поскольку рисунок был сложным, а цвета следовало тщательно подбирать, прерывало беседу, когда Хелен погружалась в свою коллекцию шелковых клубочков или, слегка откинув голову назад и прищурив глаза, оценивала свое творение в целом. Поэтому на слова Хёрста: «Я приглашу ее погулять», – она лишь ответила: «М-м».
Вероятно, эта раздвоенность внимания его обижала. Он сидел молча, неотрывно смотря на Хелен.
– Вы совершенно счастливы, – наконец заявил он.
– Да? – спросила Хелен, втыкая иглу.
– Брак, я полагаю.
– Да, – сказала Хелен, осторожно вытягивая иглу.
– Дети?
– Да, – сказала Хелен, опять втыкая иглу. – Не знаю, почему я счастлива, – вдруг засмеялась она, посмотрев ему прямо в глаза. Последовала значительная пауза.
– Между нами пропасть, – сказал Сент-Джон. Его голос звучал так, будто исходил из глубокой пещеры в скалах. – Вы бесконечно проще меня. С женщинами всегда так, конечно. В том-то и трудность. Никогда не понятно, как женщина делает умозаключения. Наверное, вы все время думаете: «Ах, какой мерзкий молодой человек!»
Хелен смотрела на него, держа в руке иглу. Его голова была видна ей на фоне темной пирамиды магнолии. Поставив одну ногу на перекладину стула и отведя локоть, она сидела в позе швеи и олицетворяла всей своей фигурой величие древней женщины, вьющей нить судьбы, величие, к которому приобщаются и многие современные женщины, когда берутся за мытье или шитье. Сент-Джон посмотрел на нее.
– Вы, я полагаю, за всю свою жизнь никого ни разу не похвалили, – сказал он ни с того ни с сего.
– Ридли я сильно балую, – заметила Хелен.
– Я спрошу у вас прямо: я вам симпатичен?
После некоторой паузы она ответила:
– Да, безусловно.
– Слава богу! – воскликнул он. – Это подарок судьбы. Знаете, – продолжил он с чувством, – мне хочется
