Финские рассказы - Кауппис-Хейкки
Я постоял с минуту после его ухода и думал: оригинальное сватовство... Как-то смешно и жалко мне было, да и немножко неприятно, что и надо мной могут смеяться в околодке. Но тотчас же я снова углубился в роман прекрасной Каллисты и обо всем забыл.
Недели через две после Иванова дня снова пришел ко мне Каапери. Я полушутя спросил его, как подвигается его сватовство. И к изумлению своему, узнал, что дело вполне сладилось. На Иванов день Анна-Лина приходила с своим отцом, ночевали, все столковались, — только отец девушки потребовал, чтобы зять к нему в дом переселился, так как его сын еще мал. Я ушам своим не верил, — как могли старики Каапери согласиться на такой необычный порядок? Но Каапери объяснил, что им пришлось примириться:
— Потому, уж очень эта Анна-Лина подходящая мне жена. Ну, промеж себя, понятно, порешили, что как только старик помрет или мальчонка-брат подрастет, мы назад к нам переедем, а пока я к ним согласен переехать; что-ж — и в писании сказано: да оставит отца и мать и прилепится к жене своей.
— Вот никак не думал, что у вас серьезно сладится!
— А я знал, — как только вы согласились письмо написать, уж я знал наверное! Еще бы, после такого-то письма! Это не всякому дано, — так вот письмо написать, как вы умеете!
— Голубчик, Каапери, что же я сделал? Ведь от слова до слова ты сам говорил, — я только...
— Я? Да мне бы и в жизнь самому такого письма не написать! Анна-Лина рассказывала, что прямо плакала, когда фогтова барышня ей читала его и прочитала, что там сказано, что я всю жизнь ее любить буду, как Бог велел. Тут она сразу, — говорит, — увидела, что я это все серьезно, от всего сердца и что все это дело по совести и без всякого обмана.
Я был вне себя. И как это я не осведомился своевременно, сама ли Анна-Лина будет читать письмо? Удовольствие! Еще и барышня какая-то знает о моем сотрудничестве в этом смехотворном письме! Да и насмехается уже, несомненно: Каапери рассказывает, что барышня сказала Анне-Лине, что она еще никогда в жизни не читала такого умносоставленного письма. Просто, хоть глаз никуда не показывай!
Конечно, я наотрез отказал Каапери сопровождать его в Маанселькэ в церковь, где должно было состояться на будущей неделе оглашение. Но Каапери покоя мне не давал, — чуть не плакал, уверяя. что он перед чужим священником и «Отче наш» не прочтет, если около не будет какого-нибудь парня из своих мест. А все наши молодые парни такие не солидные, — куда они годятся в товарищи серьезному человеку?
Он начал осаждать просьбами и моих родителей, и в конце-концов мне пришлось поехать в качестве дружка. К счастью, свадьба была назначена на осень, когда я уже должен был быть в городе, в гимназии.
Кааппери был безутешен и все лето упрашивал меня устроить как-нибудь, чтобы я мог остаться: как же это я не буду на его свадьбе, когда мне он обязан всем своим счастьем? Теперь только благодаря мне, он, «старый холостяк», нашел себе жену!
— И такую красивую жену! — прибавил он.
***
Уже будучи студентом, года через три-четыре, я навестил эту счастливую парочку. Какой душевный и почетный прием мне оказали! Своим крошечным ребятам он серьезно и торжественно объяснил:
— Вот человек, который оказал вашему отцу помощь в самую трудную минуту его жизни! Поистине, братское дело вы сделали в ту ночь, — сказал он, обратившись потом ко мне. — Вы не знаете, какое это трудное дело — сватовство! Пошли вам Господи такого доброго помощника, когда ваше время придет!
Я опять попытался было напомнить и втолковать ему, что я ведь ничего не сделал и не мог сделать, но он серьезно прервал меня:
— Оставьте! Ну, куда же мне, деревенскому чурбану, не обучавшемуся в школе, этакое письмо сочинить?! Оттого я крепко решил, — своих сыновей непременно учить буду, сколько бы это ни стоило!
— И маленькую Майю непременно в школу отдадим, — прибавила Анна-Лина, — чтобы ей не пришлось бегать, как мне пришлось, просить кого-нибудь письмо прочитать.
И Каапери Мерилайнен жил счастливее многих, сватавшихся поэтичнее, потому что он любил свою Анну-Лину и своих детей, действительно «как Господь повелел».
Майла Талвио
Лоренцо и Фиделю
Лоренцо был черноволосый итальянец-шарманщик, а Фиделио — маленькая темнорыжая мартышка, величиною с кошку.
Фиделио родился среди океана в большой корзине. Матросы сжалились над ним, кормили его и возились с ним, как с игрушкой. Но когда пришли в гавань, у всех оказались свои дела, и никто не хотел признать его своей собственностью. Тогда один из кочегаров продал его Лоренцо за мелкую монету и тот увез его с собой в столицу Финляндии.
Лоренцо сшил для своей обезьянки курточку и юбочку из красной материи, повесил ей колокольчик на шею, научил ее плясать и приучил ее обходить после представления толпу зевак с широкополой шляпой Лоренцо в руках. Лоренцо же и окрестил ее Фиделио, что по-итальянски значит «верный», «преданный»; до того она не имела никакой клички.
И они, действительно, очень скоро стали верными, неразлучными друзьями. Во время странствий Лоренцо, Фиделио либо сидел на шарманке у самой груди Лоренцо, либо в мешочке, специально приделанном Лоренцо к ремню для своего друга. В дождливую погоду мордочка Фиделю чуть-чуть выглядывала из-за пазухи Лоренцо. При входе в город, Лоренцо надевал на шею Фиделю длинную красную ленту и вел его на ней за собой. Когда перед каким-нибудь домом Лоренцо останавливался и поднимал глаза на окна, Фиделио принимался весело прыгать, как бы сзывая публику.
Иногда подходили и взрослые, — большею же частью их окружали ребята, — и Фиделю, как бы играя с ними, то убегал от них, насколько позволяла длина ленты, то вдруг усаживался перед ними и, протянув руки, всей серьезной мордочкой как будто спрашивал: «Разве же вы ничего не подадите?» Дети понимали немой язык обезьянки, убегали в дом и возвращались с доброхотными дарами, — кто с куском сахара, кто с пшеничным сухарем, кто с яблоком. Но встречались и злые дети, которым нравилось толкнуть сзади ногой Фиделио или ткнуть в него палкой и, когда
