Финские рассказы - Кауппис-Хейкки
— Столько исписал и еще не готово?
— Писал-то много, да ничего у меня не выходит...
— Что-ж ты прямо не скажешь? Ну, давай напишу!
— Я и хотел попросить, да... стыдно как-то... Потому, письмо-то, видите, к девушке...
— Ах, вот в чем дело! Любовное письмо? Ишь-ты, вот тебе и тихоня! Ну, давай, сейчас и напишем. Диктовать будешь? Как ты хотел?
К моему изумлению, Каапери храбро ответил сразу:
— Да, я буду диктовать. Напишем прежде всего: «Милая Анна-Лина!» Написали? Ну, теперь: На обратном пути с ярмарки, из Кайяны, отец заночевал у вас и видел, как ты булки пекла»... Написали? «Он рассказывал, что и с тобой поговорил. Как приехал домой, он стал рассказывать матери, а я все слышал. «Там, говорит, в Маанселькэ есть девушка, работящая на редкость, и с бедрами широкими, и на разговор неглупая. Вот бы хозяйка для нашего Каапери!»
— Разве это относится к делу? — остановил я его.
— А как же не относится? Понятно, относится,— когда с этого все и началось. Так вот: «для нашего Каапери». «Я и подумал: что, кабы я попробовал посвататься? И так и порешил: как только смолотим гречиху»...
— Да погоди ты! Ну, что же это будет за любовное письмо?
— Нет, уж вы, коли обещали, так, пожалуйста, пишите так, как я это дело понимаю. «Во время молотьбы я все думал, думал — и вижу, ничего из этого не выйдет, если я сам пойду свататься. Уж очень я несмелый уродился. Ты уж пятая девушка, которая мне понравилась. Верно, и теперь так будет, как в те четыре раза, — потому, как подойду близко к девушке, у меня ни словечка не сойдет с языка. Вот я и решил: лучше уж я письмо напишу, — уж как Бог даст...»
— Вот что, братец, — так у тебя дела не будет, — решился я остановить его: славный он парень, жалко же отдавать его на насмешку. — Про тех, прежних, совсем уж незачем рассказывать.
— Как можно, не рассказывать! Нет, я должен все на-чистоту рассказать, чтобы она потом не могла сказать, что я ее обманул.
— Да ведь ты тем девушкам даже не сказал о своих намерениях, — какой же это обман?
— Все равно! Что ж, что не сказал? Все-таки думал же о других! Нет, уж вы, пожалуйста!
«И вот я всю весну бегал в лавочку за бумагой, листок за листком изводил каждое воскресенье, целый Божий день, — да ничего у меня не выходило. Потому, как я в школе не учился, — так и начать, как по настоящему, не знаю. Теперь вот барин молодой из соседнего двора согласился написать это письмо, — теперь, спасибо ему, письмо попадет, наконец, в твои руки».
Я опять попытался убедить его, что это к делу не относится (мне и самому, правду сказать, нисколько не улыбалась мысль — фигурировать в этом произведении), но он все так же настойчиво и с тем же серьезным и деловитым видом просил писать все, что он будет диктовать, и следил через мое плечо за каждым словом.
«Если тебе это по душе, то приходи в Иванов день в нашу церковь. Не бойся. Ваших много в нашу церковь ходит, — откуда людям узнать, что у тебя на уме? По дороге за-одно и двор наш посмотришь, а потом можешь ночевать к нам прийти, тогда отец покажет мне тебя; оно и лучше, чем мне чужих спрашивать»...
— Каапери... Да неужто же ты даже не видал эту девушку ни разу? Даже не видел!?.
— Нет, где же я ее мог видеть! — «Пока что, кланяюсь тебе низко и, на всякий случай, уведомляю в этих же строках, что у нас две лошади своих, — мерин и кобыла. Коров — всех 7 штук; шесть дойных, ведро молока дают. Один бык и одна телка. Овец зимою было пять маток, да одну весною волк задрал. Опять же, свиней у нас две штуки»...
— Может, хоть их выбросить, Каапери... а?
— Зачем? «Две взрослых свиньи, а поросят много!» Уж это ей в точности мать расскажет...
— Так уж, давай, и про кошку напишем.
— Какие глупости! — Каапери в первый раз улыбнулся. — А вот про кур, правда, нужно: что кур ей самой придется завести, если захочет.
Я написал и это. Писал еще и про размеры каждаго клочка земли и про посевы, и про пастбище, что оно хорошее, и про рыбу, что она не то, чтобы хорошо, но все-таки порядочно водится,—и что на всем хозяйстве ни гроша долга не числится.
— Ну, теперь, кажется, все, что следует, написано!
— Да ведь про себя-то самого ты ни слова не сказал!
С этой поправкой Каапери согласился и продиктовал мне, что он водки не пьет и что на Успенье ему 27 лет исполнится.
Письмо было перечитано, и Каапери, успокоенный и довольный, заявил, что письмо отличное, и не может быть, чтобы из него дела не вышло.
— Все-таки, знаешь, Каапери, — не мешало бы прибавить какое нибудь словечко про любовь.
— Да оно, пожалуй, что не мешало бы, да кто его знает, как его скажешь?
Я начал предлагать ему все нежные слова, какие вспоминал; когда эти не прошли, я выбрал на пробу несколько эффектных мест из Каллисты. Но Каапери только головой мотал и твердил:
— Анна-Лина в них не больше поймет, чем я.
Тогда я начал убеждать его, чтобы он попробовал сам придумать что-нибудь поласковее. Каапери сосредоточенно задумался, почесал за ухом, скривил рот, потом лицо его прояснилось, и он тихо, благоговейно сказал:
— Ну, так вот что напишите: «Если Богу угодно будет, чтобы из нас пара вышла, то я обещаюсь любить тебя всю свою жизнь, и в радости, и в горе, — как Господь наш повелел».
Письмо было готово. Каапери несколько раз перечитывал его и то и дело приговаривал:
— Вот, вот! И славно же написано! Да, так может написать только тот, кто в школе обучался... Ах, если бы меня отец в школу посылал! Ну, уж я своего сына непременно отдам в школу!
Наконец, он взял перо, повертел его, посопел носом, потом решительно обмакнул перо в чернила и вывел:
«Каапери Мерилайнен, собственноручно».
Осторожно взяв заделанное
