Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

На лице Бонни читалась решимость не выказывать разочарования.

– А у папы есть автомобиль, – с серьезным видом заявила она.

– Ну а мы здесь ездим в колесницах. – Алабама усадила дочь на мятую холщовую обивку этого транспортного средства.

– Вы с папой очень шикарные, – рассудительно продолжала Бонни. – Тебе надо купить автомобиль…

– Мадемуазель, это вы ей внушили?

– Разумеется, мадам. Мне бы самой хотелось быть на месте мадемуазель Бонни, – с нажимом выговорила мадемуазель.

– Думаю, я буду очень богатой, – сказала Бонни.

– Боже мой, нет! Выбрось это из головы. Тебе нужно будет потрудиться, чтобы получить желаемое, – не зря же я настаивала, чтобы ты занялась танцами. Меня очень огорчило, что ты не стала продолжать.

– Мне не нравилось танцевать, мне нравилось только получать за это подарки. Под конец мадам подарила мне маленький серебряный ридикюль. В нем были зеркальце, расческа и настоящая пудра – вот это мне понравилось. Хочешь, покажу?

Из маленького чемоданчика она извлекла неполную колоду карт, несколько потрепанных картонных кукол, пустой спичечный коробок, флакончик, два сувенирных веера и блокнот.

– А ведь при мне в твоих вещах было больше порядка, – отметила Алабама, разглядывая этот ералаш.

Бонни засмеялась.

– Теперь я чаще поступаю по-своему, – отозвалась она. – А вот и ридикюль.

Когда Алабама вертела в руках этот серебристый конвертик, у нее в горле вдруг застрял ком. Слабый запах одеколона вызвал в памяти блестящие бусины из горного хрусталя на шее мадам, музыкальное позвякивание блюда из чеканного серебра, Дэвид и Бонни в ожидании ее к ужину – воспоминания кружились у нее в голове, будто снежинки в стеклянном пресс-папье.

– Очень красивая вещица, – сказала она.

– Почему ты плачешь? Я буду давать ее тебе поносить.

– Просто глаза слезятся от этого запаха. Что это у тебя в чемоданчике такое пахучее?

– Мадам, – вмешалась в разговор мадемуазель, – такую микстуру готовят для принца Уэльского. Одна часть лимонного сока, одна часть одеколона, одна часть жасминового аромата от «Коти» и еще…

Алабама расхохоталась.

– …и еще все это надо встряхнуть, а потом добавить две части эфира и половину дохлой кошки!

Бонни презрительно вытаращила глаза.

– Это годится разве что для поездок, – запротестовала она, – на тот случай, если руки запачкаются или начнется vertige[199].

– Понятно… Или на тот случай, если в моторе закончится масло. Мы приехали.

Фиакр, дрогнув, остановился перед розовым пансионатом. Бонни недоверчиво обвела глазами облупленную стену и утопленный в нее подъезд. Из дверей несло сыростью и мочой; выщербленные каменные ступеньки хранили в себе память веков.

– Мадам не ошиблась? – капризно спросила мадемуазель.

– Нет, – жизнерадостно ответила Алабама. – Для вас с Бонни приготовлена отдельная комната. Неужели вам не по душе Неаполь?

– Ненавижу Италию, – выговорила Бонни. – Во Франции лучше.

– Откуда тебе знать? Ты ведь только что приехала.

– Итальянцы ужасно грязные, разве нет? – Мадемуазель нехотя рассталась со своей притворной невозмутимостью.

– Ах, – заговорила хозяйка, прижимая Бонни к пухлому животу. – Матерь Божья, какой прелестный ребенок!

Ее груди мешками с песком нависали над ошеломленной малюткой.

– Dieu! – выдохнула мадемуазель. – Итальянцы так набожны!

Пасхальный стол украшали мрачные кресты из засушенных листьев карликовой пальмы. К обеду подали ньокки и каприанское вино, а в центре поставили пурпурную открытку с ангелочками в обрамлении золотых лучей, прямо как на орденах и медалях. Ближе к вечеру они отправились гулять по запорошенным белой пылью дорогам и по узким крутым переулкам, которые были расцвечены ярким тряпьем, вывешенным на просушку в предзакатное пекло. Потом, когда Алабама собиралась на репетицию, Бонни сидела у нее в комнате. Покачиваясь в кресле-качалке, она что-то рисовала.

– Настоящий портрет не получается, – объявила она, – я решила карикатуру нарисовать. Это папа в молодости.

– Твоему папе всего тридцать два года, – напомнила Алабама.

– Ужас какой старый! Скажешь, нет?

– Всяко моложе тех, кому семь лет, солнышко.

– Да уж, конечно, – только если считать в обратную сторону, – согласилась Бонни.

– Но если считать с серединки, то мы совсем еще молодое семейство.

– Лучше всего считать со времени, когда мне исполнится двадцать лет и у меня будет шестеро детей.

– А мужей сколько?

– Нисколько. Они тогда, наверно, уже разъедутся, – туманно ответила Бонни. – Я такое в кино видела.

– Как же назывался этот замечательный фильм?

– Там было про танцы, вот папа и взял меня с собой. Про тетю из «Русского балета». У нее ни одного ребенка не было, только муж, и они все время плакали.

– Наверное, интересно.

– Еще как. Там играла Габриэль Гиббс. Мамочка, она тебе нравится?

– Я никогда не видела ее в кино, только в жизни, так что не могу сказать.

– Она моя любимая актриса. Такая красивая.

– Надо будет сходить на какой-нибудь фильм с ее участием.

– В Париже обязательно сходим. Я возьму свой серебряный ридикюль.

Каждый день во время репетиций Бонни, подавленная серьезностью происходящего, пустотой, а также присутствием мадам Сергеевой, сидела вместе с мадемуазель в холодном зале, растворяясь среди плохо различимых украшений, похожих на розовые и золотистые сигарные ободки. Между тем Алабама раз за разом повторяла адажио.

– Дьявольщина, – захлебывалась maîtresse. – Никто не делает здесь два оборота! Ma chére Алабама… когда будешь танцевать с оркестром, сама увидишь, что это невозможно!

На обратном пути они прошли мимо человека, с важным видом глотавшего лягушек. Лягушки были привязаны за лапки к бечеве, он их заглатывал, а потом вытаскивал наружу – по четыре штуки за раз. Бонни глазела с восторженным отвращением. Такое зрелище вызывало у нее дурноту и одновременно завораживало.

От мучных блюд, неизменно подаваемых на обед, у Бонни выступила сыпь.

– Это стригущий лишай, он бывает от грязи, – определила мадемуазель. – Если мы тут задержимся, мадам, у Бонни начнется рожистое воспаление, – вещала она. – Тем более, мадам, что у нас грязная ванна!

– Вода прямо как бульон, мясной бульон, – брезгливо поддакивала Бонни, – только без горошка!

– А я-то хотела устроить для Бонни детский праздник, – сказала Алабама.

– Мадам, вы не подскажете, где можно раздобыть термометр? – торопливо осведомилась мадемуазель.

Надя, русская подруга Алабамы, где-то откопала мальчонку для детского праздника. Мадам Сергеева, вопреки всем прогнозам, привела своего племянника. И хотя Неаполь заполонили анемоны, и всякие ночные соцветия, и бледные фиалки, похожие на эмалевые броши, и бессмертники с амарантами, и притягательные, чарующие азалии, хозяйка пансиона настояла на том, чтобы украсить детский стол ядовитыми розово-желтыми бумажными цветами.

Она же привела двоих детей, одного с болячкой под носом, а другого – остриженного наголо. Оба пришли в вельветовых штанах, лоснящихся сзади, как головы каторжников. Стол ломился от твердого печенья, меда и теплого розоватого лимонада.

Русский мальчик принес обезьянку, которая скакала по столу, пробовала угощение из всех вазочек и разбрасывала ложки. Алабама